Официальный сайт Людмилы Колодяжной - поэта (автора 24 книг стихотворений), филолога, члена Союза Литераторов России  
Новые стихи

Людмила Колодяжная
Избранные стихотворения

Москва 2011 (Январь – Декабрь)

 

*** Второе Рождество – я берегу те свечи

 Второе Рождество – я берегу

те свечи, при которых мы

уйти пытались от январской тьмы...

На том пороге, как на берегу

 

меня оставил ты,

и снег замел порог.

Ты в сеть заснеженных дорог

ушел - до призрачной версты.

 

Зажгу свечу. Шепну: согрей

меня, вернись издалека

в ночь Рождества, вернись, пока

восходит здесь Звезда Царей.

 

Вернись до утренней поры,

оставь далекую версту,

вернись, пока волхвы несут

к порогу скромные дары.

 

Дойди до моего угла,

склонись, как ангел, у плеча,

и пусть последняя свеча

в ночь Рождества - сгорит дотла.

 

*** Ты мне сказал: Вселенная ведь проще...

Ты мне сказал: Вселенная ведь проще...

Прильну к окну, доверюсь тишине,

забыв о том, что чудится во сне –

там, в пустоте, фонарь лучи полощет,

но не приносит утешенья мне,

 

а лишь напоминает о разлуке.

Разрыв, порой, похож на поворот,

мне не идти тобою до ворот,

ведущих в рай... мне здесь милее муки,

в той комнате, где стены стали глухи,

но ангелок по потолку плывет.

 

Ведь ты – нарисовал его когда-то...

Он – часть вселенной, где меня одну

оставил ты. К тебе я не прильну,

пусть, ангелок воздушною заплатой

плывет со мной в небесную волну.

 

Туда, куда одна еще не вправе

идти, чтоб провести остаток дней,

туда, в ту даль, где очертанья яви

теряются среди ночных теней,

 

где в пустоте, фонарь лучи полощет,

но приносит утешенья мне...

Прильну к окну, доверюсь тишине,

ты мне сказал: Вселенная ведь проще...

 

***“Я дружбой был как выстрелом разбужен...”
О. Мандельштам

Строка над мною пусть кр/ужит,

мерцает свечой в изголовьи,

ты дружбою был разбужен,

но спишь, утомленный любовью.

 

А мне без тебя – как без солнца...

Меня увлекает другое:

любовь – это время бессонниц,

а дружба – лишь бремя покоя.

 

Скажи только слово – любое,

его я вплетаю в балладу,

пусть сердце поет с перебоем

то слово, как птица руладу...

 

Строка над тобою закружит,

чтоб выбрал ты бремя другое,

очнувшись, любовью разбужен,

однажды, забыв о покое...

 

***Я смотрю на заснеженные листы,

Я смотрю на заснеженные листы,

потому что им нет ни конца, ни краю,

потому что сегодня твои черты

со страницы памяти я стираю.

 

Потому что сегодня идти одна

я должна туда где строка растает,

потому что зимняя тишина

в синеве окна венком проступает.

 

Он сплетен из стеклянных хрупких ветвей,

этот лёд – от боли лучшее средство...

Я дарю его тебе – не разбей,

как разбил когда -ты ты – мое сердце.

 

И строка опасна – тонкий карниз,

ночью так легко в тишину сорваться,

но до боли знаком, с детства, букв абрис,

и тому, что знал, не дано стираться.

 

Предо мною свет,а за мною – тень,

это ветер пламя свечи качает.

Хорошо, что словом оправдан день –

быть должно в конце то, что было в начале.

 

И том говорит свечи язычок,

и строка усыпана снежной манной,

ведь в начале слово было, как Бог,

помнишь – мы читали – От Иоанна...

 

Я не ставлю точки.... Твои черты

я уже из памяти не стираю,

предо мною заснеженные листы,

хорошо, что нет – ни конца, ни краю

 

*** Ты идешь вдоль берега Божьей реки

Ты уже не коснешься моей руки,

не узнаешь, что я – пропадаю...

Ты идешь вдоль берега Божьей реки,

а она – в небеса впадает.

 

Ты уже не ступишь на мой порог,

тот, который поземка жалит,

ты проводишь взглядом по лентам строк–

каменисты твои скрижали.

 

Без тебя опустеет земля и дом,

и умолкнет шум заоконный.

На столе – навечно раскрытый том,

там – темнеют твои законы.

 

Вслед за счастьем тенью идет беда,

без тебя – жизнь станет простою.

Ты идешь вдоль реки, где Божья вода

навсегда остается святою.

 

Все мои грехи – это горстка строк,

им, быть может, нет отпущенья...

Из твоей реки дай испить глоток

в час единственный, в день Крещенья.

 

Жизнь моя легка – на твоих весах,

потому что – я пропадаю.

Ты идешь вдоль берега, и в небеса

твоя Божья река впадает.

 

*** “За музыку сосен савойских...”
О. Мандельштам

Пусть будней стирается краска,

но кресло воскресного дня

запомнит горячую ласку

луча как кусочек огна.

 

Растянуты будни, как волны,

шум улицы, шорохи шин,

но светится каждое слово

воскресной беседы... Кувшин

 

с цветами и шепот – не бойся,

окутайся в призрачный дым

той строчки о соснах савойских,

пусть плен ее станет святым,

 

пусть музыка строчки неточна,

небрежно дрожание струн,

на флейте трубы водосточной

нам ветер сыграет ноктюрн,

 

вплетеный в звенящие струны,

мы выберем только одно –

из вечного улицы шума –

звук неба, раскрывший окно...

 

*** Посмотри – тишина какая...

Посмотри – тишина какая...

я держу ее на весу,

и боюсь, что я расплескаю

и в ладонях недонесу

 

до тебя эту зимнюю полночь,

этой ветки морозной хруст...

Неужели, уже не помнишь –

сон про можжевеловый куст,

 

мелких ягод из аметиста

звон, не молкнувший до зари,

час, когда ты шептал: “Неистов,

ты гори, мой огонь, гори...”

 

Нашим дням дано оправданье,

если мы растаем во мгле,

на земле, где нет увяданья

лишь морозным цветам на стекле.

 

Распускается звездная астра,

даже ветви клонит ко сну...

Как когда-то, сосуд алавастра –

пред тобой разобью тишину,

 

тишина ведь не иссякает,

в ней истоки далеких лучей,

посмотри – тишина какая,

в ней потоки вечных речей...

 

*** Бессмертник в сердце цвел

Ты узел разрубил,

две нити не связать,

на полуслове вдруг

строка моя прервется,

и не успею я

про час тот рассказать,

когда очнется ночь,

когда свеча качнется.

 

Бессмертник в сердце цвел,

теперь он облетел,

считаю лепестки,

но их ничтожна сумма.

Расти и отлетать –

таков души удел...

К тебе мне не дойти,

одолевая сумрак.

 

Я связываю нить

оборванного дня,

она скользит из рук,

и суть ее сурова.

Я у ночной свечи

возьму чуть-чуть огня,

чтобы вложить его

в неначатое слово.

 

И пусть оно горит

и гонит тени прочь,

чтоб слово сохранить,

я подберу огарок.

Пусть дня прервалась нить,

и тянется лишь ночь,

но слова уголек

нетленен, вечен, ярок...

 

*** Я не прошу небесной манны

Я не прошу небесной манны –

тоскую по живой воде

твоих речей, путем туманным

ведущих, может быть, к беде.

 

Горячка первых разговоров

рождает девственный испуг...

Я уходила от просторов

в кольцо – сведенных тесно рук,

 

когда вопросы без ответов

сплетали наши голоса,

пока не гасла даль рассвета,

и горизонта полоса

 

две жизни бедные венчала,

и светом – побеждала тень,

и рос над нами величаво

разлуки старой – новый день...

 

Не гаснет лишь – звезда в колодце,

да пламя робкое свечей...

Нам только голос остается,

когда сгорает дар речей,

 

которые путем туманным,

быть может, нас ведут к беде...

Я не прошу небесной манны,

тоскую – по живой воде.

 

*** И когда прощусь с твоей любовью...
“И увидел во сне: вот, лестница... и вот,
Ангелы восходят и нисходят по ней...” Книга Бытия

И когда прощусь с твоей любовью,

станет всё на свете – одинаково...

Положи мне камень в изголовье,

чтобы могла увидеть сон Иакова.

 

Пусть никто – любовью не разбудит,

стану для тебя я только вестницей,

и душа моя – с земли убудет,

вслед за Ангелом взойду по лествице.

 

Свет во сне всегда похож на пламя,

можжевела в нем сгорают прутья,

положи мне в изголовье камень

там, где трех дорог исток, распутье.

 

Путь направо – он к тебе уводит,

помнишь? – я прошла его напрасно...

А налево – тем, кто с жизнью сводит

счёты... Этот путь – неясный.

 

Ну, а мой – туда, где вместо хлеба,

Слово, полное живой водою,

этот путь всегда восходит к Небу...

Я на том пути – прощусь с тобою.

 

*** Ветвь березы

Ну, вот тебе – кусочек прозы

той жизни, что в твоем огне

сгорела... Только ветвь березы

качается в моем окне...

И ветвь касается страницы –

живая стрелка на часах

той жизни, где лишь только птицы

последний отгоняют страх.

Летят последние снежинки –

остатки пройденной зимы,

в окне седая паутинка

ветвей, возникнувших из тьмы

той ночи, что была пустынна,

мгла Гефсимании встает –

“не пронесенной Чашей мимо...”,

когда лишь только Бог зовет...

Последняя молитва зреет –

“Господь, прости, не отступись...”,

произнести ее успеет

лишь тот, кому дано – спастись..

Последние снежинки редко

летят, свобода им дана...

Ветвей еще прозрачна сетка –

и жизнь моя сквозь них видна...

 

*** Ангел смотрит взглядом звездным

Винограда грозди, лозы,

деревца растут масличные...

Ангел смотрит взглядом звездным

с высоты полета птичьего.

 

Он из Тех, что посещали

Авраама вечерами,

тьму земную освещали

в тишине дубравы в Мамре.

 

Он из Тех, смиренно, вечно

перед Чашею склоненных,

отраженных бесконечно

в доме каждом на иконах.

 

Знак покорности – в величьи...

Он, незримый, всюду рядом,

с высоты полета птичьего

смотрит в сердце звездным взглядом.

 

*** В эту полночь ты был Самсоном,
И усыпила его Далила на коленях своих”
Книга Судей, глава 16

Эта ночь оказалась бессонной,

зажигали мы свечи с ладаном.

В эту полночь ты был Самсоном,

пряди-локоны на пол падали.

 

Называл ты меня Далилой

и дарил шелковистые волосы,

но не в них была твоя сила,

а в высокоом зовущем голосе.

 

Долго в комнате не было света,

кроме пламени свечек смутного,

тени тонкие длинных веток

тебя сетью ночной опутали.

 

Эту сеть легко разрывая,

уходил ты от темных окон –

в бесконечность, голос свивая

в тот, с небес спадающий локон.

 

Утром – голос легко касался

белоснежной пустыни тетради...

В эту ночь – ты Самсоном казался,

на пол падали шелковы пряди...

 

*** В туфельках скользнешь над краем...

В полночь стр/елки тесно сблизятся,

Золушка домой вернется,

платье – прахом обернется,

с Принцем – больше не увидится...

 

Мачеха пристроит дочек.

У нее же – нет защиты,

в фартук Туфелька зашита,

но судьба не ставит точки.

 

Словно, Кто-то окликает –

Королевская погоня,

и у Принца на ладони

дрожит – туфелька другая...

 

Подожди еще немножко,

ну, денек, по крайней мере –

Принц сам Туфельку примерит,

лишь тебе она по ножке.

 

В туфельках скользнешь над краем

бездны... К Принцу, осторожно...

Счастлив тот, кто выбирает

к Раю – узкую дорожку.

 

*** Утрате любви – тишина равна

Утрате любви – тишина равна

в ней зреют слова, уносимые ветром,

но ты – окружен преградою света...

А я – только рифмами защищена.

 

Влажней чернозема полночная даль,

укрыта прозрачными звездными ризами,

к рассвету блеснет горизонта сталь,

на луч небесный – Земля нанизана.

 

Пронизан лучами огромный дом,

пустынность его ощутимей с годами...

Частицей вечности – Библии том,

страница, где я о тебе гадаю

 

каждым утром, раскрыв наугад,

вглядом брожу по строке осторожно,

вновь – читаю о невозможном,

о том, что нет между нами преград.

 

Поверив словам, я шепчу: Позови

в полночную даль, что влажней чернозема...

И я покину пустынность дома,

ту, что равна утрате любви.

 

*** Эвридика

В окне звезда, и от ее огня

в полночной темноте блуждают блики.

Очнувшись, я шепчу: Спаси меня

и уведи из тьмы, как Эвридику.

 

И я пойду покорно за тобой

по звездному лучу, что мне мерцает –

единственной надежною тропой –

туда, где тьма от света отступает.

 

Ведь я уже бесплотна – просто тень,

твоей судьбе не стану я преградой,

но звездным светом ты меня одень,

и я взойду в твоей ночи лампадой,

 

ладони протяни – я их согреть

еще успею пламенем холодным,

я просто тень, меня нельзя стереть,

я ночи часть - счастл/ива и свободна.

 

“Орфей, не обернись...” – о том шепчу,

ведь я иду покорно за тобою

по звездному бесплотному лучу –

единственной надежною тропою.

 

*** Потому что все бездонней небо
“...зерно пшенично пад на земли не умрет,
 то едино пребывает; аще же умрет,
мног плод сотворит...” От Матфея

Мне не жалко жизни нежной,

нет во мне надежды прежней,

на волне любви безбрежной

вновь подняться – не дано.

 

Я тебе уже не внемлю,

ночь пустынную приемлю,

но устану – кану в землю

как в Евангельи зерно.

 

На мели пустая лодка,

но легка моя походка,

и чиста тетради сотка,

я должна ее пройти,

 

потому что все бездонней

небо, холодней ладони,

взгляд звезды в той точке тонет,

что стоит в конце пути.

 

Там – я прорасту травою,

и склонюсь над головою

той, что жизнь дала – земли.

 

Ты, смахнув с ресниц пылинку,

взглядом различишь былинку –

это буду я в дали.

 

Было сказано не нами,

слышано учениками –

что когда-то оживет,

 

но не здесь, в где-то выше

(Дух где хочет, там и дышет),

то – что на земле умрет...

 

На мели пустая лодка,

что стоит в конце пути..

 

Но легка моя походка,

и чиста тетради сотка,

я должна ее пройти...

 

*** Если суждено качнуться

Если суждено качнуться –

то, конечно, на краю.

Если суждено очнуться –

то в каком-нибудь Раю.

 

Ведь душа, как серна, р/обка,

чуть дотронешься – бежит...

Но всегда по горной тропке,

там, где облако дрожит.

 

Пусть душа еще пуглива,

но протянута, как ветвь

в небеса – как ветвь оливы,

словно – возвращая весть...

 

Ведь душе дано – мытарства

сорок дней еще пройти,

чтоб обещанное Царство

обрести в конце пути.

 

Чтобы деревцем очнуться

на каком-нибудь краю.

Чтобы веточкой качнуться –

на том деревце в Раю.

 

*** Бабочка-тень

Но тень на потолке – от лампочки,

в ночи, конечно, не зажженной –

образовала крылья бабочки,

лучом, что из окна, сожженной.

 

Она по потолку летела

мечтою неземной – о странствьях...

Ей не было в ночи предела

во времени, или в пространстве.

 

Как гостья из иного света,

сюда влетевшая украдкой,

она росла строкой поэта

в его заброшенной тетрадке.

 

Она вела себя так мудро,

она по потолку летала,

ей так хотелось, чтобы утро

в той комнате – не наступало...

 

*** Меня не ранит тишина

Меня не ранит тишина

но так опасны речи

которые сказать должна

тебе – при каждой встрече.

 

Луча прозрачного укол

случайных слов больнее...

Цветок поставленный на стол

тобой – даров милее.

 

лучом я выведу узор,

весь созданный из света,

чтобы к нему привлечь твой взор,

вернулся чтоб ко мне ты,

 

чтоб я взошла на твой порог,

как тишины частица,

чтоб для меня ты стал как Бог,

которому молиться

 

должна... Судьба моя проста –

пройти по тонкой нити...

Ведь я должна в тебе – Христа,

чтобы любить – увидеть...

 

*** Двух лучей туманный перекресток

Отыщи мне на полночном небе

дом наш будущий в каком-нибудь созвездье,

потому что – не единым хлебом

я жива – твоей далекой вестью.

 

Двух лучей туманный перекресток

станет нам в пути ориентиром,

а дорогу нам наметят звезды –

млечным, чуть светящимся пунктиром.

 

Мы пойдем с тобой, сплетая руки,

горизонт нам станет кромкой острой,

мы пройдем с тобой по все излукам

Млечного Пути, считая звезды.

 

Нить дождя вплетается в дорогу

и стоит береза вехой пестрой...

К нашему последнему порогу

/облака причалит белый остров.

 

Нам на окнах нарисует иней

серебристый – слово утешенья...

Мы войдем туда с тобой – с повинной,

получить последнее прощенье.

 

Потому что – не единым хлебом

живы мы, а лишь далекой вестью...

Отыщи мне на полночном небе

дом наш будущий в каком-нибудь созвездье...

 

*** Пожелтевшая рассыпана тетрадь

Пожелтевшая рассыпана тетрадь

на листки... Им как листве шуршать.

И шаги по листьям так тихи,

шепот слов свивается в стихи,

 

те, что не успела я сказать,

вновь страницы не дано связать,

вереницу дней мне не скрепить

тем лучом, что тянется, как нить

 

через запыленное окно –

в этот дом, где не был ты давно.

Луч, пронизывая кроны сеть,

комнаты нанизывает клеть,

 

и уходит дальше, через дверь,

оставляя пустоту потерь –

невесомый, как земная ось...

Этот дом мы покидали врозь,

 

уходя в другие жизни, в даль,

к облакам, чья нависала сталь

над тобой, над домом, надо мной

и над комнатой, укрытой тишиной,

 

где упала старая тетрадь

на паркета стершуюся прядь...

 

*** Лягушка-Путешественица
басня по мотивам сказки Гаршина

Ставьте ушки на макушку –

Эта сказка про Лягушку.

 

Родилась она в болоте,

но мечтала о полёте.

 

Осень на землю пролилась,

на болото опустилась,

 

ну, на несколько минуток

приземлилась стая уток,

 

чтобы отдохнуть немножко

перед дальнею дорожкой.

 

А лягушка думать стала –

как бы улететь со стаей...

 

У Лягушкий ум был редкий –

принесла Лягушка ветку

 

и произнесла так важно:

“Быть хочу, как вы, отважной!”

 

Утки выстроились в клине,

а Лягушка – посредине,

 

сжавши ветку молчаливо,

в путь отправилась счастливый.

 

Над полями, над лесами,

над деревней, над домами...

 

Люди им во след дивятся –

кто же так придумал, братцы?...

 

И Лягушка – не смолчала,

рот раскрыла, закричала:

 

Пусть узнает вся земля:

Я придумала – Я, Я!!!

 

Тут пришел конец полету –

снова плюхнулась в болото...

 

Цапля тут ее схватила

и Лягушку – проглотила...

 

И в последний раз взлетело

бедное – Квакушки тело...

 

Если хочешь быть счастливой –

научись быть – молчаливой!

 

*** “Ночь, улица, фонарь, аптека...” А. Блок

Луча ночного льется локон

в раскрытого окна прореху.

Старинный том, цитата Блока:

“Ночь, улица, фонарь, аптека...”

 

Но как еще сказать иначе –

чтобы остановить мгновенье?

И почему, так много значит

случайных слов перечисленье...

 

Здесь – фонарей растущих вёрсты,

на этой улице – как вехи.

Не различишь над ними звезды...

Но нет на улице Аптеки.

 

Кремниста улица, пустынна,

идешь, как странник, осторожно,

на остановке вечно стынет

еще какой-нибудь прохожий.

 

Ему, наверно, одиноко,

ему цитата, как помеха,

и он не вспоминает Блока:

“Ночь, улица, фонарь. аптека...”

 

Но отчего – так много значит

случайных слов перечисленье...

И как сказать еще иначе –

чтобы остановить мгновенье.

 

*** Расписание неточно,
когда душа пускается в полёт...
Аэропорт. Кафе полупустое,
в бокале янтаря растает лёд,
и через час начнется твой полёт,
и под крылом качнется золотое
то облако, что надо мной плывёт.

Твой самолётик превратится в точку –
в небесную окутанную тишь...
О чем пишу сейчас я на листочке –
ты с высоты уже не различишь.

О том, что в даль душа перелетает –
такая бездна под крылом растет,
пока на столике в янтарной капле тает
разлуки нашей чуть заметный лёд.

О том, как в голосе твоем звенела
прощальных слов, с отливом грусти, медь,
о том, что за окном зазеленела
березовая спутанная сеть.

О том, что объявили: «С опозданьем
уходит в небеса такой-то борт...»
О том, что после часа расставанья,
вдруг, без тебя стал пуст аэропорт.

О том, что расписание неточно,
когда душа пускается в полёт...
Еще одну оставил в жизни точку –
небесной точкой ставший самолёт.

Помнишь – как было раньше
(К Благовещению)
Помнишь, как было раньше –
отпускали на волю птиц мы,
и не читали дальше
второй, от Луки, страницы.

Слово ловили каждое,
смотрели, как Слово восходит
над далью, куда однажды
Архангел к Марии входит

в плотницкий дом нищий,
где кружева стружек пахнут,
в будущее жилище,
где дверь Небесам распахнута.

В том доме Мария листает
Книгу, где говорится
о Ней – главу от Исайи...
Тень от крыла на страницу

падает, и мгновенно,
словно заговорила
даль – «Благословенна!..» –
летит из уст Гавриила.

И слово летит, как птица,
к тебе, и ко мне, и дальше –
с той, от Луки, страницы...
Помнишь, как было раньше?

*** Дорога вчерашнего дня
«Нам остается, быть может...
дорога вчерашнего дня» Райнер Рильке


Как всем – мне найти придется
пристанище с чашей огня –
в тот час, когда остается
дорога вчерашнего дня.

Она почти незаметна
с сегодняшней высоты,
там нет попутного ветра
и нет последней черты.

Но в эту ленту дорожную
березы вплетается прядь...
Как же мне осторожно
пройти – против времени, вспять?

Там – даты уже неточны,
но, в прошлого даль отступя,
я отыщу ту точку,
где встретила я тебя.

Пусть снова – дождя стеклярус
спадет, как в тот день надо мной...
Я там навсегда останусь
с тобой, единственный мой,

на том далеком пороге,
не зажигая огня,
там, где оборв/алась дорога,
дорога вчерашнего дня.

*** Притча о Блудном сыне
Страницы крыло воздушное
летит, тишиной окутано –
и притча звучит – о послушном
сыне и сыне беспутном.

Отец разделил имение
между братьями поровну...
Старший – тратил с умением,
младший – пошел по неровной

дорожке, знать бес попутал,
чтоб жить по своей лишь воле...
И жизнь проведя беспутную,
растратил свою он долю,

и на чужбине нищим
остался, гонимой птицей...
В родное свое жилище
решил навсегда возвратиться,

Уйдя из мирского плена,
смиреннее стал и кротче,
к Отцовским припав коленам
воскликнул изгнанник: «Отче!

здесь, на коленях ст/оя,
скажу, что я был повинен
пред Небом и пред тобою,
и я уже недостоин
твоим называться сыном...»

Но отвечал ему тихо:
Отец: «Я на свете пожил,
и радость моя вел/ика –
ты, сын мой, был мёртв и /ожил,

пропал, но смог возвратиться!
Простился ты с грешным миром...
Мой сын! Мы должны веселиться
и встречу отпраздновать – пиром...

Ты стал смиренней и строже,
твой плач и твое покаянье,
поверь, во сто крат дороже
долгого послушанья...»

*** Ветка вербы
Ветка вербы с раскрывшейся почкой
на прогулке коснулась меня...
В дом пришла, прочитала почту –
имя мое летело с листочка,
обжигая волною огня...

Кто-то близкий на этом свете
так окликнул меня – давно,
в комнату рвался апрельский ветер,
в отворенное к Пасхе окно.

Но, с тобой мы расстались когда-то –
ты не знаешь, где я, я не знаю, где ты...
На письме стояла старая дата,
над рекою времен – развели мосты.

Может быть, ветер подкинул почту,
чтобы вспомнить – что было давно.
Ветка вербы с раскрывшейся почкой
новой вестью стучалась в окно...

*** Только голос на земле оставил...
Голубиной Книги корешок
проступает, словно сон из яви...
Так непоправимо ты ушел,
только голос на земле оставил.

Бросил, как ненужные, ключи
и ушел в распахнутые двери...
Голос твой в душе еще звучит
и напоминает о потере.

Голос твой меня еще зовет,
то встречает он, то провожает...
В доме – потолка небесный свод –
эхом твое слово отражает.

Звуку ведь доступны виражи –
повороты высоты незримой...
Голос твой в душе еще дрожит
и мое – мне произносит имя.

Голубиной Книги белый шелк,
словно сон из яви, проступает...
Так непоправимо ты ушел,
только голос на земле оставил.

*** Смерть Гумилева
У следствия нет вопросов,
но есть приговор – расстрел.
Стена. Докурил папиросу
и стал ожидать пуль-стрел.

Убит он был на рассвете,
когда яснее мишень,
убит был в самом расцвете
таланта и сил – стал тень,

как тот, которому душно
было от новых времен,
убит, не дожив до пушкинской
зрелости – зол закон.

Пред смертию – улыбнулся
мальчикам-палачам,
сам, мальчик, будто коснулся
ангельского плеча.

Он к смерти шел, словно к цели,
и нет в предсказанье вины:
«Умру я – не на постели,
а здесь, у глухой стены...»

Погиб от доноса злого –
в тридцать, чуть больше, лет,
он знал – распинается Слово,
когда умирает поэт...

Пред смертию – улыбнулся
мальчикам-палачам,
сам, мальчик, будто коснулся
ангельского плеча...


*** Предпасхальное
Пусть травинки
укроют тропинки
виток,
той, куда я идти не вправе...
Поднеси к огню
мой пустой листок,
может,
пламя слова проявит...

И узнаешь ты,
о чем думаю я
предпасхальной
короткой ночью,
когда в доме нет
другого огня,
кроме этих
горящих строчек.

И ты встанешь, как я,
у ночного окна –
сад весенний
продлен
в бесконечность...
И ты тоже поймешь –
нам дана тишина,
как другое названье
вечности.

Пусть
береза раскроет
первый листок,
пусть сгорает
последняя строчка...
Может,
в каждом из нас
воскресает Бог –
предпасхальной
короткой ночью...

*** На руке моей браслет
Где ты, Ангел, ведший Товия? –
за тобой, в пустыню лет,
след во след идти готова я –
на руке моей браслет,

на руке браслетик узенький –
можно с Богом говорить –
чётки и двенадцать бусинок,
чтоб молитвы сотворить,

где-нибудь, в дали дорожной,
где дождём прибита пыль,
в час молитвы, в час надежный,
тишина – как Божий тыл,

где сбываются пророчества,
раскрывая жизни суть,
где мерцает – одиночества
навсегда кремнистый путь...

Где ты, Ангел, ведший Товия? –
за тобой, в пустыню лет,
след во след идти готова я –
на руке моей браслет

из двенадцати горошинок,
чтоб молитвы сотворить
в час последний – чтобы можно
было с Богом говорить...

 

*** «Так уходят ангелы и дети...»
А может, лучшая победа
Над временем и тяготеньем –
Пройти, чтоб не оставить следа,
Пройти, чтоб не оставить тени.
М. Цветаева


Мы уйдем, не оставляя сл/еда,
если приближаются к нам беды...
Словом – уловленным в строки-сети,

я скажу и письменно и устно:
не бывает свято место пусто,
так уходят ангелы и дети...

И плывет с апостолами лодка ,
соль земли, как малая щепотка,
разлетается с попутным ветром,

и к апостолам идет навстречу,
обгоняя время, Странник Вечный –
в синеве родной Генисарета.

Это путь побед над тяготеньем –
мы уйдем не оставляя тени,
мы уйдем, не оставляя сл/еда,

по воздушной глади – это просто,
мы уйдем путем святых апостолов ...
Может, это лучшая победа.

*** Во тьме ставишь точки света
Звездочкой папиросы
во тьме ставишь точки света,
дымок, горбатым вопросом,
останется без ответа.

Свечи ты зажигаешь
медленно, с вдохновеньем,
огонь от тьмы отделяешь,
как Бог в первый день творенья.

Продолговатые птицы-
тени, вжимаются в стены,
папирусные страницы,
как птицы-феникс, нетленны.

Под горьким огарочным светом -
над нами так низки своды...
И строки твердят об этом -
Бог – твердь разделил и воды...

При свете огарочном горьком
в окне проступают звезды...
И пепла вздымается горка...
Господь – нас с тобою создал...

Дымок, горбатым вопросом,
останется без ответа.
Звездочкой папиросы
во тьме ставишь точки света...

*** И мы – во снах возлетаем...
Апостолы тогда без спору
вслед за Учителем взошли
на Елеон, святую г/ору...
Где, оттолкнувшись от Земли,
Он одним движением
преодолел притяжение...
_________
И облако Его окутало,
последним став одеянием –
об этом написано скудно
в книге Святых Деяний.

Облако вз/яло в объятья,
внизу – стало пусто, г/оло...
«Я вернусь Я вернусь в вам, братья!» –
с высоты доносился Голос.

Ангелы повторили это,
встав в сиянии розовом –
«Когда-то, в конце Света,
Он вернется таким же образом...»
__________
Кажется, как это сложно,
когда мы об этом читаем –
разве такое возможно?
Но все же, движеньем одним,
осторожно,
вослед за Ним,
и мы – во снах возлетаем...

*** Дом Марины в Борисо-Глебском
«Забудешь ты... – чердак-каюту,
Моих бумаг божественную смуту...»
Марина Цветаева


Ты возьми на память мой свиточек –
о прогулке – в Москве огромной...
Переулочка тонкая ниточка
привела нас к старому дому.

Переулок тот отзывался
эхом... Ветвями густыми
был укрыт, и путь назывался
именами князей – святыми.

И смотрела на дом старинный –
с пустыря, где небо просторней,
легендарный поэт – Марина,
в камне вставшая, в свете горнем.

И три т/ополя были рядом,
будто стражи судьбы ее трудной,
в память тех, стоявших оградой
перед домом другим – в Трехпрудном.

А лучи фонарей, чуть блёклых,
освещали чердак-каюту –
сквозь прорезы узкие /окон –
освещали бумаг ее смуту,

что была для поэта – божественна,
(взгляд иначе видит с Голгофы)...
Как нам здесь прозвучали торжественно –
ее самые горькие строфы!

*** Ни дня без строчки...
Продиктуй, мой ангел, эту строчку,
без которой не прожить ни дня...
Напиши ее лучом огня,
что связал когда-то нас бессрочно.

Расскажи мне о себе немного –
как ты жил сегодня на Земли?
Пусть строка протянется дор/огой,
по которой мы с тобой прошли.

Над дорогой ветка зеленеет –
сквозь листву пройдя, ты улыбнись...
Пусть строка окажется длиннее,
чем еще не пройденная жизнь.

Так хрупка дней наших оболочка –
не успеешь крылья заслужить...
Продиктуй мне, ангел эту строчку,
без которой дня мне не прожить.

Твой огонь сожжет остаток ночи,
над страницей тень крыла губя...
Пусть строка окажется короче
дней моих, прожитых без тебя.

Вот и утро. Ниточка рассвета
чуть прибавит твоего огня...
Мне без строчки не прожить ни дня –
продиктуй, мой ангел, строчку эту.

*** Ты – паломник, а я – паломница...
Ты – паломник, а я – паломница...
Мы помолимся перед церковью,
и пойдем по дороге – к Троице.
что Святым воздвигнута Сергием.

Станем предкам далеким равны,
пусть – о них предания скупы...
Мы увидим далекой Лавры –
шитый звездами синий купол.

Мы пройдем березовой рощей,
райских птиц услышим свирели,
мы увидим, как ветер полощет
лепестки в аллеях сирени.

Жизнь с молитвой – горечь расплавит,
нас с тобой – этот день излечит.
Мы положим записки «о здравии»
и за близких поставим свечи.

Ты – паломник, а я – паломница,
пусть об этот пишу я скупо...
Но когда-нибудь снова вспомнится –
шитый звездами синий купол...

*** Поэты – Гомера потомки
Поэты обычно – сл/епы,
поэтому видят остро,
когда серебристого пепла
в ладони останется горстка.

Ты ведь не станешь ближе,
чем в минуту последнюю эту...
А я без тебя не увижу
больше – белого Света.

Любви священны развалины,
но жить в них уже невозможно,
и остаются предания,
если история – ложна.

На райской дверце качается
краткого счастья подкова,
жизнь, уходя, кончается
строчками дневниковыми.

Поэты – Гомера потомки,
поэтому, может быть, сл/епы,
поэты уносят в котомке
из жизни – лишь горстку пепла.

 

*** Букет воздушных асфоделей
«Еще далеко асфоделей
Прозрачно-серая весна...» О. Мандельштам


Тропинка луг цветущий делит,
шаги теней – по ней легк/и.
Букет воздушных асфоделей
к ногам роняет лепестки.

В конце тропинки – не река ли,
где времени прибой вдруг стих...
Как будто снова в зазеркалье
пришли мы, где недвижен Стикс.

Там лодку укрывают кроны
нездешних ив на берегу,
там я – для древнего Харона
скупую лепту берегу.

Пустая лодка ждет на м/ели,
и месяц серебрит висок...
В руках моих – лишь асфоделей,
тобою сорванный цветок.

На берегу стирает даты
песок, я ближе подхожу,
цветок, за жизнь скупую плату,
я кротко – в лодку положу.

*** На земле ты не стал попутчиком...
На земле ты не стал попутчиком...
Но, чтоб в даль тебя увести,
я должна твое имя певучее
в мои летние строки вплести.

Пусть оно над устами вьется,
окружая лицо венцом,
над перстами пусть обовьется
обручальным печальным кольцом.

Словно счастья чужого обруч,
проплывет по моей земле,
где холодными дольками горечь
слов моих растает во мгле.

Звук певучий не иссякает
и по лесенке всходит витой,
твое имя пересекает
жизнь мою бесконечной чертой.

Звук летучий плащом полощется...
Из родимого круга имён
выход есть лишь один – в одиночество,
в пелену, в белоснежный лён...

*** По золотой –
мы промчались просто – ветке
По золотой – мы промчались просто –
ветке, от Теплого Стана...
Ты читал Посланья Апостола,
я – книгу про Мандельштама.

Мы не вышли из чтения круга,
мелькали, как времени спицы,
станции... Мы друг у друга
перелистали страницы,

не замечая того, как плавно
отходит от станции поезд...
Я читала Апостола Павла,
ты – о Мандельштаме повесть.

Мысли наши рядом летали,
мы вместе впадали в были...
Ты читал, как Павла распяли,
а я – как поэта убили.

Казалась – стр/елки остановились,
и поезд везет нас – вечно...
Мы не заметили, как очутились
на остановке – конечной...

*** Я плечом коснусь плеча
Пусть –
луча уронит спица
отблеск слова на страницу,
пусть – со словом, заодно,
летний день уйдет на дно...
Возле берега крутого
ты песка возьмешь речного,
слов туманных пелену
я над нами протяну.
Словно, мы в одной картине,
и одно над нами стынет
солнце... Где-то, у ручья,
я плечом коснусь плеча.
Ты стоишь, не обернувшись,
ты уйдешь, не оглянувшись,
но я крикну: Не забудь,
вслед тебе лежит мой путь –
по холмам, в ту даль-пустыню,
где чужое солнце стынет...
В даль, где по ночам не спят,
птицы слов моих летят.
Где небесный свет качнулся
и моей руки коснулся,
будто ангел – с высоты,
где стою я у черты,
у ручья с водой свинцовой,
где мое услышишь слово,
где с тобой, навек одна,
я останусь, как жена,
в том раю, где спят святые,
в том краю, где золотые
яблоки в траву летят...
Наши ангелы стоят
там, как будущего вехи...
И с тобою, без помехи,
в тот небесный водоем
мы когда-нибудь – войдем...

*** И падали звезды
на глиняные страницы
«Над книгой звонких глин...»
О. Мандельштам


Бог – нас еще не создал,
но каждое утро птицы
пели, и падали звезды
на глиняные страницы...

Побудь до этой минуты –
пусть птицы петь начинают,
и лучшее время суток
стр/елки обозначают.

Так – здесь бывает нечасто –
времени медлят спицы,
побудь – здесь до этого часа,
когда просыпаются птицы.

Час, когда тонки грани
между тьмою и светом,
и ночь побеждается ранним
часом рассвета.

Бог – нас еще не создал,
но пели над миром птицы,
и ночью падали звезды
на глиняные страницы,

где выводил Создатель
в Книге первую строчку...
Птицы не помнят даты,
но час этот знают точно,

час между тьмою и светом,
час высокий, как нота,
час наступленья рассвета,
час начала полета,

час, когда медлят спицы,
время деля на части,
когда просыпаются птицы,
побудь – до этого часа...

Бог еще нас не создал,
и миром владели птицы,
и гасли последние звезды
на глиняных первых страницах...

*** Мы сейчас одни на свете...
За стеною иван-чая
мы укрыты так надежно...
Никого не повстречаем
на лесной витой дорожке.

Мы идем с тобой от пр/уда,
путь короткий, как свиданье...
Лишь от неба скрыться трудно,
да от солнца что над нами.

Мы идем, судьбе покорны,
мы сейчас одни на свете...
Сплетены деревьев корни,
землю укрывая сетью.

Чашечки цветов бездонны,
и росы – так капли вк/усны...
Наши сплетены ладони,
как во сне, в небесный узел.

Как во сне – здесь всё иное,
никого не повстречаем...
Иван-чай встает стеною,
нас от жизни защищая.

*** «Сосна до звезды достает...»
Рядом с домом твоим
в высь стремится, растет
корабельный мачтовый лес,
ель темнеет,
сосна до звезды достает,
и во взгляде всегда –
звездный блеск.
Вечерами
ты ворожишь у огня,
в лепестках его
ищешь ответ...
Сохрани для детей,
сохрани для меня
этот вечный
вечерний свет.
Подыми
белых клавиш бегущий вал –
молоточки коснутся струн,
и ты вспомнишь то,
что в детстве играл,
предрассветный
Шопена ноктюрн.
Горизонт твой изломан,
горный хребет
в городке
подступает к домам...
Я когда-нибудь
снова приеду к тебе
мы с тобою
пойдем по холмам,
мы войдем
в корабельный мачтовый лес,
по тропинке,
что в небо ведет,
ты покажешь мне
точку ночную небес,
до которой – сосна достает...

«Камо грядеши...»
«Поддавшись уговорам римлян,
Пётр хотел тайком покинуть город,
но у городских ворот ему навстречу
вышел Сам Господь Иисус Христос.
- Камо грядеши (по-славянски),
т. е. куда идёшь, Господи? -
спросил Его Пётр.
- Иду в Рим, чтобы снова распяться, -
ответил Спаситель
и сразу после сих слов стал невидим.»


Когда, неверьем гоним,
поспешно покинешь Третий –
город свой, древний Рим,
в пути Господь тебя встретит.

Божий ответ на вопрос –
заполнит души твоей бреши
Ты спросишь: «Камо грядеши?» –
«К распятью...» – скажет Христос...

Словами Господа стёрт
последний остаток боязни –
в город свой, к месту казни
и ты вернешься, как Петр.

С башен потянется звон
и возвестит о расплате...
И может, твоим распятьем
кто-то будет спасен...

Вечность – за пядью пядь
затянет времени бреши...
И кто-то вернется опять,
услышав: «Камо грядеши?»

 

*** «Что это, Зоя, вместо нарцисса ты выткала розу?...»
М. Кузмин
Капля дождя повисла,
плыли летние грозы...
Сегодня, вместо нарцисса,
тебе я выткала розу.

Так послушно иголка
линии вышивала,
вывела стебель колкий,
капли упали алые –

словно кровь проступила...
Линией тонкой, как волос,
я лепестки выводила,
твой вспоминая голос,

час, когда были мы вместе
и плыли летние грозы...
Вместо нарцисса, вместо –
тебе я выткала розу,

розу – любви эмблему,
мысленно расставаясь,
освобождаясь от плена,
но – в плену оставаясь...

*** Я была одна на свете
Я тебе не отвечала
в час затишья, в час вечерний...
Со строкой строку венчала,
строфы проступали вчерне,

и такая наступала
тишина... Зажглись соцветья
фонарей. Даль уступала
горизонт – ночным созвездьям.

Первая звезда упала
и сгорела надо мною.
Я как будто рядом встала
с первозданной тишиною.

Я была одна на свете,
жизнь еще не начиналась,
край страницы – тронул ветер,
со строкой строка венчалась,

строфы проступали вчерне,
без конца и без начала...
В час затишья, в час вечерний
я тебе не отвечала...

 

*** В твой попадая плен,
свободу я дарю...
С тобою говорю,
и ты со мной не споришь,
в твой попадая плен,
свободу я дарю
для тех случайных слов,
что ты в тиши уронишь –
я их вплету в строку,
что для тебя творю...

Едва рожден мой стих,
страницы ветер треплет,
строка уже растет
сквозь дни и сквозь года –
так лепится судьба,
но самый первый лепет
над лепестками губ
исчезнет навсегда.

И побеждает смерть –
на камне только надпись,
ушедшим языком
лишь камни говорят,
там спрятан ямб, хорей,
там тянется анапест,
рождаются в ночи
слова, что днем горят –

их как цветы берешь
движеньем осторожным,
боясь нарушить связь,
путей чуть сдвинув стык,
пусть ветер тех ночей,
надежный и тревожный,
по свету разнесет
едва рожденный стих,

что из случайных слов
попутным ветром создан
в небесной пустоте,
где ты со мной летишь
в ту даль, в ту высоту,
где так разрежен воздух,
что я с тобой молчу,
и ты не говоришь...

*** Святая Екатерина

«Обручена Христу Екатерина...» М. Кузмин


Птицею брошенной
Слово томится,
в зеркале прошлого
светятся лица.

Жизни изломы
вновь повторяются,
ангела Словом –
дверь отворяется.

Лествица – далью
станет старинною,
святцы печальные –
Екатерины…

Риза фатою
взойдет подвенечной,
Бог – Ей святое
наденет колечко.

Ей – на земле
не отыщется места,
светит во мгле
мне Христова Невеста.

Звёзды не меркнут,
лучи вниз роняя.
Старое зеркало
свет сохраняет.

*** Памяти Александра Блока
(К 90-летию со дня ухода...)
«Те, кто достойней, Боже, Боже,
Да узрят царствие твое!»
А. Блок, 1914


Предсказанье становится Роком...
Белый венчик свивался из роз,
и увел за собою Блока
в небеса Иисус Христос.

Предсказанье из строчек свито,
ленты тянутся смертных венков...
И идут за поэтом свитой
все двенадцать учеников.

Отпевания – служба негромка,
и вливается в плачи листвы,
и читает псалмы Незнакомка
летней ночью у черной Невы.

Пусть – предсказаны были мытарства...
Хор звучал, голос девичий пел,
и поэт шел в Небесное Царство,
и его, как достойный, узрел.

И помедлила Незнакомка
близ аптеки и близ фонаря...
Отпевала Поэта негромко,
над Невой разгораясь, заря.


*** Перед тайной Преображенья
Жизни линия продолжается,
словно строчка, ведется лучом.
Желтым пламенем приближается
август – лист кружит над плечом.

Где-то выше – облаком вьется
ангел твой у далекой черты –
отраженье его в колодце
чертит луч упавшей звезды.

Август светом летит отвесным,
густо звезды падают вниз...
На Андреевой древней фреске
три апостола пали ниц,

навсегда застыв в изумленье –
что открыл им небес простор? –
перед тайной Преображенья,
неразгаданной до сих пор.


*** ПАМЯТИ МАРИНЫ ЦВЕТАЕВОЙ
(31 августа 1941 года)


Сияньем августа сотри,
Пока не поздно,
Строку пленяющей петли,
Звук гласный, грозный.

Приют бревенчатый, труха
Сухого лета.
О, как провинция глуха
К судьбе поэта.

Рябины ранней горечь-горсть,
Скупая лепта.
Строка-петля обв/ила гвоздь
Литою лентой.

В гортани звуки от рывка
Спеклись и слиплись.
Исчезло все. Душа легка.
Апокалипсис.

Хранитель-ангел тонких рук
Разнять не сможет.
Хранитель-ветер к звуку звук –
Молитву сложит.

*** Великая страдалица Марина...
Земная чаша выпита до дна –
расстрелян муж, (где дочь?), шестнадцать сыну.
Вот и осталась на земле одна
великая страдалица – Марина.

Уральский камень. Кама. Даль. Река.
Строка, что оказалась самой горькой –
последнее, что вывела рука:
«Позвольте быть у вас – посудомойкой...»

Не разрешили. Почему? Вопрос,
что без ответа до сих пор витает.
Поэт, как Иов – наг и нищ, и бос
приходит... Так же – землю покидает,

без подаянья. И пуста сума,
последнее (парижской моды) платье...
На казнь она вела себя – сама,
и выбрала сама – себе распятье.

Поэт пред гибелью велик, как Бог...
Последний ветер сердца жар остудит.
Не на земле, а в небесах итог
Тот подведет, Кто жизнь дает и судит.

Поэт живет, чтоб «мыслить и страдать».
Его вериги – веских слов оковы.
Не требуя похвал, поэт готов отдать,
как дар небес, свое живое слово.

Священные бумаги не горят.
Слова летят во все пределы света.
Пусть всё умолкнет. Камни говорят,
вдруг оживая, языком поэта.

 

*** О, растворение в мирах, Марина...
«О растворенье в мирах, Марина, падучие звезды!
Мы ничего не умножим, куда б ни упали, какой бы
новой звездой!» Райнер Рильке


Строка... Она, как тихий вздох, не длинна,
меж нами – жизнь, вздымающая версты,
о, растворение в мирах, Марина,
мы там взойдем, куда уходят звезды.

Мы их число собою не умножим,
давно в мирах подведены итоги,
начал начало – чаемое ложе –
уход наш цифр не нарушает строгих.

Марина! Мы – земля, весна, мы песня!
Мы – к небесам открытая воронка,
в краях заоблачных нам так же тесно,
как на земле руладам жаворонка.

Мы начинаем первый звук – осанной,
но клонит голос наш земная тяжесть,
наш плач восходит гимном первозданным,
хотя к земле он первой данью ляжет.

Мы так слабы, Марина, даже в самых
движеньях чистых мы должны проститься.
Прикосновения – смертельны, равны
желанью робкому – испить водицы

живой, прозрачной, той, что наделяет
весенним соком жаждущие ветви…
Пусть жесты нас порою разделяют,
но вести – причисляют нас к бессмертью.

*** Даниил-Тайновидец
На небеса взойдет заря...
Под утро странный сон приснится.
Ты разгадаешь сон Царя –
Носящий имя – Тайновидца.

А в Книге Книг так мало строк,
вечерней лампой освещенных,
чтоб о тебе прочесть, Пророк,
в чужие тайны посвященный.

Но может быть, и я пойму
к концу короткой ночи летней –
что разгадал ты жизнь мою
сквозь толщу трех тысячелетий.

Далекий колокола звон,
и звезды, как снежинки, тают...
Но знаю, мой последний сон
уже никто не разгадает...

*** Конец недели Второго Спаса
Конец недели Второго Спаса,
Преображенья свеча угасла,
как будто лето прошло давно.

Звезды летящей свет – ветер тушит.
земные звуки дождем приглушит –
небесной дробью, что бьет в окно.

В бокалах двух – лишь остатки пира,
в углу притихла подруга-лира,
недавно певшая – о тебе,

когда мы чтили Преображенье,
когда читали о приближенье –
в старинной Книге – к иной судьбе.

Там не указаны дни и сроки...
Нам утром мнится – они далёки,
нам ночью снится – они близки.

Лишь потому, что свеча угасла
в конце недели Второго Спаса,
нам оставляя – дымка витки...

*** К Успению
Прохладен августа дождь,
ладони от влаги стынут...
– Мария, куда идешь?
Ответит Мария – «К Сыну...

Сколько прошло веков?
Не знаю, быть может, сотни.
Видишь, Он с облаков,
из вечности Сын мой смотрит.»

Березы рябит верста,
звезда далекая светит...
– «Помню, Его с креста
сняли...» – Мария ответит.

Дороги долгой извив
в путь переходит Млечный.
– «Знаю, что Сын мой жив,
верю, что Сын мой вечен.»

Августа звезды сквозь дождь
светят, сквозь веток сети...
– Мария, куда идешь?
– к Сыну, Мария ответит...

*** Это осень нас в дали ведет
Кто послал нас в единственный путь?
Влажных сетей рисунок невнятен,
если вспомнишь, то снова забудь,
как листвы тлели желтые пятна

на асфальте... Дорога вела
в березняк, над прохладой озерной...
Что от жизни останется? Мгла,
тени счастья, на стенах узоры.

Тени ночью проходят чрез дверь,
открывая ее без усилья,
в этот шорох единственный верь,
когда двери летят, словно крылья.

Это осень нас в дали ведет,
пятна листьев, туманы в долинах,
беспокойный ночной перелет,
в небеса тени тянутся клином,

тени мокрые бьются о тьму,
не бывает прозрачной преграда,
тени капель в ладони возьму,
обовью жизнь лозой виноградной.

*** Слова пришли издалека
Прохладе гладкого листка
изгибы слов покорны,
слова пришли издалека,
с окраин ночи черной.

К земле проложен слова путь,
но кто его заметит,
и кто узнает тайну, суть,
что в слове, словно светит.

Звучат небесные ключи
там, где так было пусто,
в последней августа ночи –
слова, как звезды, густо

летят и прячутся в строке,
смысл потерять рискуя...
Но Ангел вечно на песке
слова для нас рисует –

они смываются волной
рассветного прилива...
Мы остаемся с тишиной,
без слова, молчаливы...

Осень с весельем роняет листья

Осень с весельем роняет листья,
то ли плывут они, то ли летят –
в глазах рябит, на рябинных кистях
горькие ягоды жарко горят

возле дома... Иду, уже зная,
что тебя давно в этом доме нет,
в каждом окне – закатное знамя,
нашей разлуки прощальный свет.

Ты далеко... Нам уже не сверить
часы и минуты – туда слова
не долетают, холодный Север,
глубокая осень, пожухла трава.

Там берега незнакомого моря,
крики чаек, как вечный зов,
между нами бездна простора
такая – не различить горизонт...

Без тебя – жизнь роняет листья,
то ли плывут они, то ли летят –
в глазах рябит, на рябинных кистях
горькие ягоды жарко горят...

 

*** Подари мне еловую свежесть
Встречи становятся реже...
Жаль, ведь жизнь коротка...
Подари мне еловую свежесть
хризантемы белой цветка.

Его принесу осторожно
осенним вечером в дом
и вспомню о невозможном –
о том, как были вдвоем

там, где тени растают,
но дни мои станут легки...
Я утром пересчитаю
тонкие лепестки.

При счёте собьюсь, конечно,
но к вечеру станет ясней –
число их равно бесконечной
чреде одиноких дней.

Строка эту мысль удержит
до новых встреч... А пока –
вдыхаю еловую свежесть
невидимого цветка.

*** «Верую, Господи, помоги моему неверию»
От Марка, 9, 26


От свечи крадется свет неяркий,
под рукой страница шелестит,
тенью – над Евангельем от Марка –
мотылек полуночный летит,

словно ангел, он живет в полете,
утешенье мне даря на миг...
Кроме этой – в темном переплете –
в доме не отыщешь книг других.

Ведь такие книги стали редки...
Вечерами, так же, каждый день
над Евангельем мои склонялись предки...
Так же – мотылька летела тень.

Время было медленной рекою
несколько веков тому назад....
Вот над этой пламенной строкою
замирал когда-то чей-то взгляд,

забывая счастье и несчастье...
И внимая пламени строки,
предок мой шептал с такой же страстью –
«Моему неверью – помоги...»

*** Фрагмент, утраченного свет
Даль, капля времени, день,
звон,
удар о горизонт,
паденье,
как стон,
когда идешь сквозь сон,
предупреждая пробужденье,
чтоб прошлого застывший
след
душа, порывшись,
отыскала,
как тему
без конца-начала,
фрагмент,
утраченного свет,
жизнь, нас зовущую
к строке,
прилив былого, волны-годы,
цветы, растущие
в руке,
ночной вокзальный лёд холодный,
чтоб путь к тебе, что был далек,
Плеядой млечной
обозначен,
пролился вечностью
меж строк –
фрагментом дней, что был утрачен...

*** Письмо зари
«И не сумел прочесть письмо зари...»
Велимир Хлебников


Письмо зари прочесть я не успела,
оно осталось, как горящий очерк,
написанный в ночи летящим мелом,
когда неровен пишущего почерк.

Когда спешат строку, что с губ слетела,
заколдовать и заковать в границы,
чтобы лишить души, оставив тело,
уснувшее на белизне страницы.

Строку, что оживает ожерельем
горошин-букв – основой чьих-то чёток –
хранящих свет лучей, тех, чье скрещенье
растет тенями будущих решеток...

Я не прочла небес твоих посланье,
угадывала лишь по многоточьям,
летящим в темноте, мечты, желанья,
что на земле сбываются воочью –

на белизне страницы... Время,
пред вечностью упавшее туманом,
остановилось... Мы идем за теми,
кто в глубь вошел, в купели Иордана –

здесь, где река вокруг туманной оси
свивается, где тянется олива
ветвями, где ступают по колосьям
строк, срезанных уже, по колким нивам...

Зари – прочесть я не успела письма,
но врезан в память очерк тот горящий –
нить горизонта, что строкой повисла,
удержанная вдруг мелк/ом летящим...

*** Чудо
«...распорядитель отведал воды,
сделавшейся вином...»
От Иоанна, Глава 2


Чудо приходит не часто,
но ведь и нас позовет
минута и миг того часа –
и чудо произойдет...

Как в Галилейской Кане
в евангельские года –
в час этот мгновенно станет
вином молодым вода...

Сверкнет над водою горлица,
свод дома станет высок,
и в нашу пустынную горницу
войдет незаметно – Бог,

Взгляд Его с нашим встретится,
светясь со старых икон,
и тонким лучом отметится
начало новых времен...

Ведь Дух, где хочет, там дышит,
но мы узнаем о том –
лишь, когда Ученик напишет:
«И стала вода вином...»

 

*** Любовница
«Я думаю о любви... Всегда о любви...»
Нина Петровская


Была ли она смелой,
иль робкой, не знаю, спорно...
Любила Андрея Белого,
но одевалась в черное.

Сквозь время – профиль нечеток,
голоса тихие трели...
Носила всегда чётки
и крест, взамен ожерелья,

и заводила романы –
ночи пленница русая...
И ей посвящали романы
Белый Андрей, В. Брюсов.

Сквозь время – профиль нечеток
в темной оконной рамке...
Сама свела с жизнью счёты,
осталась Огненным ангелом

и молодой навеки –
любви виновница, Нина,
Серебряного Века
любовница, героиня...


*** Жива была девочка наша...
За пять долгих лет этих
столько произошло
с нами на белом свете...
Холод туманит стекло.

Дней горьких, и дней счастливых..
Родился кто-то... Погиб...
Помнишь, того залива
Адриатического изгиб?

Жизнь была полной чашей,
всё было - горечь, успех...
Жива была девочка наша,
плыл музыки детский смех.

В Италии - всё по-прежнему,
тот же солнечный свет,
Помнишь, мы шли побережьем
к Дуино, где жил Поэт.

А девочка, как былинка,
была светла и легка...
Но оказалась тропинка
её, как жизнь, коротка.

Столько на белом свете
с нами произошло
за пять долгих лет этих...
Холод туманит стекло.

*** Иду покорною Магдалиной
Над горизонтом слова твои стынут,
сияют над здешнею тьмой –
«Помни, что ты лишь моя рабыня...»
– «Помню я, господин мой...»

Как без тебя мне прожить в пустыне,
хлеб с водою деля? –
Небо твое надо мною стынет –
бесплодна моя земля...

Небо твое надо мной бездонно,
звездным лучом – согрей...
Облаком белым сверкни – хитоном –
над землею моей.

Вслед за тобою тропою длинной,
к небу, воздушным мост/ом –
иду покорною Магдалиной
и не жалею о том...

Над горизонтом твой голос стынет,
льется в туман долин –
«Помни, что ты лишь моя рабыня...»
– «Помню, мой господин...»

*** Тень – спутница моя домашняя...
Тень –
спутница моя домашняя...
Но иногда – к тебе уходит
и в полумраке дня вчерашнего
родную тень твою находит,
распутывает осторожно
судеб запутанные нити,
чтоб с той же сердца прежней дрожью
восстановить чреду событий –
исток любви первоначальной,
узор столетия на стенах,
переплетенье свеч венчальных,
теней угасшее сплетенье,
черты икон старинной кисти,
страницы Книги Откровенья,
моей тетради первый листик,
последнее стихотворенье,
чернил невысохшую влагу
и буквы завиток упругий,
и ту, последнюю отвагу
теней, склонившихся друг к другу...
Часов, чуть заведенных стрелки,
чтоб время вдруг остановилось –
когда мы вновь узнали прелесть
того, что с нами приключилось...

*** Ты идешь, через плечо – сума
Лист бумажный светится во мгле
предо мною... По Святой Земле

ты идешь, через плечо – сума...
А у нас холодная зима

приближается, летит снежок
первый. Я черчу кружок

на бумаге – вечное кольцо
то, венчальное... Склонив лицо,

помнишь, ты надел на безымянный
мне его, и тоже манна

снежная летела и плыла,
в звездном свете растворялась мгла.

На кольце всё тех же слов огни –
«Господи, спаси и сохрани...»

И остался только завиток
от кольца... Еще один виток

времени прожили и прошли –
как идешь сейчас ты по Земли,

мне еще неведомой, святой,
той, куда пойду я за тобой,

по земле пророков и святых...
Вот – последний надо мной затих

журавлиный клич. Летит снежок,
тает, как пробелы между строк...

*** И друг мой – трижды отречется...
Любви светильник не потух...
Но мне узнать еще придется,
как трижды пропоет петух,
и друг мой – трижды отречется.

Колеса, крылья, доски палуб –
и на губах соленый вкус
уже давно забытых жалоб,
мной превращенных в пенье муз.

Друг не ответит на вопрос
мой, заданный при расставанье...
Протянется меж нами вёрст
российских, снежных расстоянье.

Наматываю строчек пряжу –
в далекий путь тебе клубок,
чтоб он помог тебе однажды
пройти распутье трех дорог.

Но пусть летит, ища приют –
и сей листок, в чернильных крапинах...
Под чьей рукою заживут
прощальных слов моих царапины?

На стыках слов, как искры, звуки
летят... При свете их огня
пишу: «Нам без «любви науки»
нельзя с тобой прожить – ни дня...»

*** Свиданье с Виденьем
Облака синевой расколоты –
над прудом с ледяной водой.
По воде ты ступаешь... Холода
не боишься, ведь ты – святой.

Ты проходишь в хитоне ветхом,
как свидетель иных времен,
золотою березовой веткой,
словно нимбом ты окружен.

Входишь ты в голубую прорубь,
как – Пришедший с других холмов...
Над тобою кружится голубь
белоснежный – из прежних снов.

Облаков проплывают тени,
серебрится луча стезя...
Может быть на свиданье с Виденьем
прихожу в эту осень я...

Подойти я не смею ближе...
И закутанный в плащ льняной,
под листвой золотой и рыжей
ты уходишь – стезей ледяной...

 

*** Вот – берег мой
Ты на далеком берегу...
А берег мой уже в снегу
где жизни след горит как ранка

где изб заброшенных венцы
дорог сплетенные концы
ведут в дремоту полустанка

где сбиты стрелки на часах
и гиря жизни на весах
на чаше той что в бездне тонет

Закат сбивается к заре
крест веток стынет на горе
где небо кажется бездонней

зари пролитое вино
прибоем тянется в окно
и свет над пустотой витает

вот берег мой он обмелел
но голос надо мной пропел
тот что молитву затевает...

15 октября день Анны Кашинской

*** И друг мой – трижды отречется...
Любви светильник не потух...
Но мне узнать еще придется,
как трижды пропоет петух,
и друг мой – трижды отречется.

Колеса, крылья, доски палуб –
и на губах соленый вкус
уже давно забытых жалоб,
мной превращенных в пенье муз.

Друг не ответит на вопрос
мой, заданный при расставанье...
Протянется меж нами вёрст
российских, снежных расстоянье.

Наматываю строчек пряжу –
в далекий путь тебе клубок,
чтоб он помог тебе однажды
пройти распутье трех дорог.

Но пусть летит, ища приют –
и сей листок, в чернильных крапинах...
Под чьей рукою заживут
прощальных слов моих царапины?

На стыках слов, как искры, звуки
летят... При свете их огня
пишу: «Нам без «любви науки»
нельзя с тобой прожить – ни дня...»

*** Там, где кончается пустыня
Вершины видятся вдали,
где небо тише и бездонней,
где нам протянуты Земли
чуть каменистые ладони.

Кремнистой пленники тропы,
как странники в Завете Ветхом –
идем по линиям судьбы,
туда, с тобой, под звездным светом.

И с высоты летит огонь
небес холодных, в сердце входит,
и из твоей – в мою ладонь
в час этот пламя переходит.

Звезда с звездой... А с нами Бог
здесь говорит, и сердце стынет,
и очерк горизонта строг
там, где кончается пустыня,

где нам протянуты Земли
чуть каменистые ладони,
вершины видятся вдали,
и небо тише и бездонней...

*** Над бесконечною аллеей царицынской...
Ночных небес качнулся полог
над бесконечною аллеей
царицынской... Мы шли, жалея,
что путь окажется недолог.

Иконы был канун – Казанской,
и плыло пенье от собора,
казалось, неземного хора...
Крест колокольни – звезд касался.

Казалось, этот парк окован
той красотой, что став виденьем,
вдруг проступает сквозь творенья–
Баженова и Казакова...

В плену аллей, в сплетеньях, ритмах –
беседу тишиной венчали...
И фонари лишь размечали,
как свечи, путь наш в лабиринтах.

Как будто – сорок лет скитались,
став очевидцами Исхода,
мы по пустынным переходам,
и незаметно оказались

в краю, что красотой окован
небесной, той, земной не равной –
в краю земли обетованной –
Баженова и Казакова...

4 ноября, Казанская

*** Без тебя, мой Ангел русый...
Без тебя, мой Ангел русый,
дни идут, дождем оплаканы...
Без тебя – читаю Брюсова
я – про огненного Ангела.

О безумных днях Ренаты,
о любви к Ренате – Рупрехта...
Без тебя в моих Пенатах,
кажется – надежда рухнула.

Эти дни, мой русый Ангел –
без тебя – из жизни вычту...
Предо мной строка Евангелья
из твоей любимой притчи –

о богатом виноградаре
и о десяти работниках...
Вот уже не дождь, а градины
с неба... И зима за окнами.

Верю я, мой Ангел русый,
ты придешь в мои Пенаты...
Вместе дочитаем Брюсова –
сказ о Рупрехте, Ренате,

о любовном треугольнике,
о чужих страстях, изменах...
Ведь и мы в любви – паломники –
в путь уходим неизменно...

***«За веткой черемухи
в черной рессорной карете...»

О. Мандельштам

Куда-нибудь поедем скоро –
не страстью связаны – лишь братством...
В карете черной и рессорной –
по темным улицам скитаться.

И также тёмны будут речи,
кареты стуки будут гулки,
мы пролетим Замоскворечьем
по лабиринту переулков.

Прохожих тени будут ре’дки,
мы встанем в тупике укромном,
и снегом нас осыпят ветки
одетых на зиму черемух.

Сквозь кисею небесной манны
увидим дворик за оградой –
там высечена в камне Анна
Ахматова – и тополь рядом...

Мы вспомним строки, что забыты,
прочтем их вслух в тиши морозной,
и снова загремит по плитам
карета, по камням замерзлым...

***

Прощальной стала – не среда,
а только снежная суббота...
и дней последних череда
осталась мне – до перелета...

Гадали мы по облакам –
о чем еще вести нам речи?..
И дым сбивался к тупикам
морозного Замоскворечья.

И колоколен стройных ряд
нас окликал призывом гулким,
а мы – свидания обряд
дарили старым переулкам.

Из храма музыка плыла,
сплетаясь с голосом летящим
твоим... Блестели купола
над храмом – Радости скорбящих...

Но пройденных с тобой дорог –
внезапно обрывалась лента...
И нам последним – стал порог
у церкви Римского Климента...

Туда, где станем молчаливы...

Но что же мы возьмем с тобой
туда, где станем молчаливы...
Блеск над серебряной трубой,
да плеск ручья сквозь шелест ивы.

Прохладу на горячем лбу
твоей ладони... Быт старинный,
да жизни пройденной тропу,
что показалась нам недлинной.

НажИтое за жизнь добро –
тетрадей ворох, ставший пеплом...
И снежной пыли серебро,
то, от которого ослепли.

Да скрип уключин над рекой
Забвенья... Отголосок счастья,
глоток, дающий нам покой –
вина последнего причастья...

Сыграй же, Ангел мой, сыграй,
пусть серебрятся переливы
трубы... Звук льется через край –
в тот край, где станем молчаливы.

 

*** К Рождеству
Снова снегом дорога укроется та, над которой
загорится Звезда и услышится ангелов хор,
и на время утихнут житейские драмы и споры,
и мы вспомним волхвов – Бальтазар и Каспар, Мельхиор.

Снова взгляд к Небесам вознесут в этот час Звездочёты,
чтобы встретить в ночи взгляд ответный, Всевышний – Творца...
И для каждого жизнь – станет просто точкой отсчета –
от Младенческих Яслей – до точки терновой Венца...

Мы вольемся в потоки идущих – куда же нам деться? –
Сонмы ангелов, пастыри, маги и мы...
Мы увидим Пещеру и спящего тихо Младенца –
Свет, который не меркнет в объятьях неправедной тьмы.

Мы увидим тот Образ, который, как сказано, в каждом
скрыт... Но чтобы Его проявить –
надо – вслед за волхвами, когда-нибудь, завтра, однажды
на заснеженный путь, за волхвами, как в вечность – ступить...

***
Нам незнаком уют домашний,
приют для странников – негоден,
нам одиночество вчерашнее –
необходимо в обиходе.

Мы переходим осторожно
дней, отведенных нам, пустыню...
Где звезд немеркнущее крошево
над каждою дорожкой стынет.

А мы с тобой не замечаем,
как звезды гаснут постепенно,
поскольку, потолок венчают –
углом – бревенчатые стены.

И только строчек тихий шелест
напомнит нам еще о шуме
времен... И вечность в щели
сквозит, дней округляя сумму.

Нас обвила петлей недуга
нам отведенная дорога...
Куда идти нам друг без друга?
Лишь – до небесного порога.

***
Грусть сегодня продену
сквозь прозрачную строчку...
Где ты, мой Странник, в Годеново,
в другой ли святой точке

Руси.. В Ярославле?
Стихи из вопросов сотканы –
где мне бродить Ярославной,
где обнимать горизонты

взглядом... Где же, паломник
ты припадаешь к святыням?
А предо мной Пятитомник
древних Заветов стынет,

словно скрижали на камне...
Открою в каком-нибудь месте
страницы, и принесет строка мне
худые, иль добрые вести...

Как по словам Господним
узнать, где ты, милый, сегодня –

перед Крестом в Годеново,
в какой святой точке света?
Грусть я сегодня продену
через строчку рассветную...

*** Читая Оскара Уайльда
Времени кружится сальто,
лучи звезд далеких – не греют,
время – читать Уайльда
о Дориане Грее.

Портрет его был, как зеркало,
где жизни черты отражаются...
Время – одних – коверкает,
другие – преображаются...

Время ведь беспощадно...
И выбирая тропы,
грехов чтобы смыть отпечатки,
лучше идти голгофой...

Чтоб было лицо, а не маска –
в жизни, в пройденной чаще,
лучше испить Гефсиманской –
в ночь предпасхальную – Чаши.

Времени сальто кружится,
к точке влечется смертной...
Чтоб душа не разрушилась,
чтобы осталась – бессмертной...

*** После концерта
После душного зала
вышли на воздух свежий.
Я что-то из слов вязала...
Через пустыню Манежную

вышли к стенам Акрополя,
к Александрийскому скверу.
Там – одинокий тополь
рос – серебристо-серый.

Ветви казались руками,
вечно к небу поднятыми..
А рядом – горело пламя
в честь погибших когда-то.

Ты рассказывал что-то
об этих высоких стенах...
Сквозь Иверские пролёты –
росли купола Блаженного.

Уже – в облаках метели
рождественские кружили,
уже нарядные Ели
площади сторожили...

Мы шли дорогой исхода,
сплетая замерзшие руки,
но всё еще были свободны –
от плена новой разлуки...

***
Грусть ладонь мою сгорбит,
от твоей отнимая,
груз прощания скорби
высоко поднимая.

Может, день наш последний
будет самым коротким,
ты исчезнешь бесследно
за – судьбы поворотом.

Будет кратким свиданье
перед снежной дорогой,
а потом ожиданье
в зимних сумерках долгих.

Ты сложи письма бережно...
Буду ждать я ответа
на другом побережье,
что на краешке Света.

Мы с тобой изучили
«расставанья науку»,
нас с тобой разлучили –
как послали на мУку.

Пусть же станут короче
дни, где будем не вместе,
пусть же ветер восточный
донесет твои вести.

И обратно – в твой снежный,
в твой березовый Город,
через дали безбрежные
полетит писем ворох,

словно клин журавлиный,
в небе зимнем растая...
Строки Книги старинной
о тебе – нагадают...

Груз прощания скорби
высоко поднимаю.
Грусть ладонь мою сгорбит,
от твоей отнимая...

***
Печаль уносим сквозь годы...
Земной покидая плен,
мы обретем свободу
в ткани воздушных пелен.

Небесные смоют воды
Сл/ова абрис на песке,
но все же останется ода
на грифельной вечной доске.

Пусть мела обломок крошится,
зато – ладонь горяча.
Слово удержит частицу
небес далеких луча.

Покуда в родной державе
«жив хоть один пиит»,
может быть, тень Державина
нас все же благословит.

Словно звезда в колодце –
сквозь лохмотья судьбы
светится Слово... Несется
с ангельским звуком трубы...

*** «Я покажу тебе ... любовь...» М. Булгаков
Весенняя висела мгла
в тот день над длинным переулком,
и в тишине звучали гулко
шаги, как сердце, в с перебоем...
И вдруг, как нож из-за угла,
любовь нас ранила обоих –

в тот миг, когда внезапно ты
приблизился ко мне с вопросом:
«Вам эти нравятся цветы?» –
И я на мостовую бросила

тот желтый пагубный букет,
ответив, чуть охрипнув – «Нет...» –

и под руку тебя взяла,
и в унисон забились гулко
сердца... Висела мгла
над опустевшим переулком...

***
«Чтобы от истины ходячей
Всем стало больно и светло...» А. Блок

Былой распался тыл,
а новый – не создать...
Слепая мысль, прозрев,
на небеса вернется...

Сегодня я смогу
на пир друзей созвать
последний, может быть,
а завтра – не придется...

Сплетенная из слов –
уже в прорехах сеть...
Мы в небеса ее
бросали для улова.

Но длится эхо,
я могу еще успеть
заполнить пустоту
безмолвия ночного,

где луч обводит крест
переплетений рам,
где гребни облаков
лишь горний ветер гонит,

где дерево растет,
как одинокий храм,
и к’упола абрис
слит с очертаньем кроны.

Но как еще узнать
законы пустоты? –
по выпуклым словам,
карандашом незрячим

бродя... Чтоб лился звук
в ожившие персты,
чтоб стало вдруг «светло
от истины ходячей...»

***
Вот уже седые кроны
над окном висят моим,
пусть звезда свой луч уронит
и ветвей осветит дым,

пусть откроет ветер двери –
я поверю в эту ложь –
что шагов твоих потерю
я верну... И ты войдешь

в комнату, где эхо стынет
жизни, что была иной,
снова подойдешь к гардине,
ставшей ветошью льняной,

край ее возьмешь ладонью,
отодвинешь, вспомнишь дым
тех ветвей, где взгляд твой тонет –
за окном моим седым –

в комнате, где на иконах
той же вечности черты,
что в просторе заоконном –
у небесной ждет черты.

***
Мне чудилось, что ты пришел воочью...
Но оказалось – приходил во сне,
но звук шагов держался в тишине
и ранил слух мой одинокой ночью,
и тень твоя бродила по стене,

а я к тебе протягивала руки,
забыв о том, что минул целый год,
и мы идем дорогою разлуки
в ту даль, где невозможен поворот,

что мне идти в ту даль – без перерыва,
что ты оставил на земле одну
меня – следить те переливы
лучей, в ночи протянутых к окну,

отыскивая взглядом в небе точку,
далекий дом, где обитаешь ты,
живешь, как будто в отпуске бессрочном,
как пленник – недоступной высоты...

***
Лучей скользящие гонцы
сплетают надо мной венцы –
на чужеземном полустанке.

Я помню – веткой на снегу
чертил ты слово... Берегу
я слово то в тетрадной рамке.

Пусть на листе оно горит,
как будто снова говорит
твой голос сквозь земные дали,

пусть обживает новый кров,
как я... В камине связка дров,
чтобы лучи в ночи пылали –

в той темноте, где света брешь,
в нее ворвется ветер свеж,
как гость единственный крылатый...

Все ж – от угла и до угла
немного держится тепла,
и до утра – его мне хватит.

Вот, скатерть белая чиста,
как продолжение листа,
который я держу в ладонях.

Звучит твой голос до утра,
и слов дорожка – дань пера –
бежит... И Муза благосклонней.

Ночная жизнь – ее удел.
Свет от камина поредел,
но Синих Птиц кружится стая,

как призрак счастья. Над окном
растет рассвета полотно,
и чужеземный сумрак тает...

***
Пусть сегодня – в последний разок
жизней наших сплетутся нити...
Я тебе подарю Образок
серебристый – с Ликом хранителя-

ангела... Сквозь лепесток
ты легко проденешь цепочку –
это будет прощанья итог,
это будет начало строчки

той, что тихо в ночи звучит,
но еще не коснулась тетради...
Я тебе протяну ключи
те, что были когда-то украдены –

от далеких райских ворот –
мы сквозь них проходили тайно...
Помнишь, тот ключа поворот,
помнишь – скрип калитки случайный,

мной повторенный в скрипе пера
на листочках, разбросанных п/о столу.
Помнишь, шли мы мимо Петра,
вечно спящего в высях апостола...

Пусть же медленно льется песок,
время встречи пусть долго тянется...
Пусть же – Ангела образок
на ладони твоей останется.

***
Я буду вспоминать о дне том давнем,
о том, как снегом замело балкон,
о том, как вечность к нам плыла с икон
сквозь музыку... Скрип ставни

мелодии казался продолженьем,
ведь так вплетался незаметно он
в трель фортепьяно и в скрипичный стон...
Морозный ветер приводил в движенье

крыло единственное занавески –
как будто ангел вдруг возник
в той комнате на краткий миг
и озарил присутствьем веским...

Я буду помнить день короткий,
когда светильники горят
с утра к исходу декабря,
когда морозный сумрак соткан

из снежных звезд, гостей нездешних,
заполонивших каждый двор
так, что нам кажется – простор
льняною тканью занавешен.

Я буду помнить день тот краткий,
балкон, что снегом заметен,
и свет далекий тех икон,
что озарил сейчас тетрадку...

*** Что я возьму с собой...
Знаешь, что я возьму с собой
в даль, где вечно шумит прибой –
нить голоса твоего, шелковинку,
да еще – упавшую на лист снежинку,
обведенную твоей рукой...

Я привезу тебе глоточек
солоноватой воды морской,
и времени золотого песочек
с того Тихого побережья,
где волны, подобием строчек,
набегают друг на друга – небрежно...

И лишь Звезда горит, как точка

Пусть строчка моего письма,
став утешением в невзгодах,
войдет, как гостья, в обиход твой –
нездешняя... Как стих псалма

приходит из ночной поры –
посланником небесным, дальним,
напоминанием нежданным
о давних днях, о древних странах,
в тот час, когда свои дары

уже волшебники везут
в даль - золото и ладан, смирну –
поклажу на верблюдах смирных,
завидев Новую Звезду

в тот час, когда рассвет поплыл
над неоконченною строчкой,
свечной огарочек остыл...
И лишь Звезда горит, как точка –

Нездешней Гостьей обихода,
оберегая от невзгоды..



Москва 2010 (Январь – Декабрь)


*** Стихи, любовь – обряд бессоннной ночи

Ты знаешь, утро – время расставанья,

ведь Музы – сестры лишь теням ночным.

Все больше между нами расстоянье,

а связи слов, как узы, непрочны.

 

И тянется строка – к еще неточной

(что под рукою), первой рифме – пусть...

Стихи, любовь – обряд бессоннной ночи,

чтоб снять дневных воспоминаний груз.

 

День не ответит – только ночь подскажет,

мир оживет ночной, заговорит...

День разведет, а тень ночная свяжет,

луч лунный ляжет на тетрадь – твори...

 

Дня мягок хлеб, черства ночная корка,

ведь ночь – творит, а день наводит лоск.

Растет страниц – любви ночная горстка –

и тает, тает воспаленный воск.

 

Листов ли шелест, иль листвы шуршанье –

одно роднит – что им дано лететь,

не ждать награды, не искать признанья,

но как любовь, в полете – умереть.

 

*** Невидимый Странник

Ты снова приходишь

невидимый Странник

к раскрытым дверям.

Туда, где не жду тебя

я утром ранним –

мне горе даря...

 

Чтоб снова печалью

свеча засветила,

стих мрака прибой,

чтоб, пламя уняв,

дверь закрыв, уходила

во след – за тобой.

 

По листьям, по травам,

по лентам истертым

умолкнувших строк –

где даль поглощает

мощеные версты –

нить наших дорог.

 

Пусть станут бесцельностью

наши скитанья,

свободны пути...

Пусть в жизни останется

лишь испытанье –

с тобою идти...

 

Чтоб снова печалью

свеча засветила,

стих мрака прибой,

чтоб, пламя уняв,

дверь закрыв, уходила

во след – за тобой.

 

*** Я вернусь (из книги Деяний)

Разлука – туга-дуга,

времени тягучего

излучина,

изломаны заросли-

берег/а

бережным абрисом

сердца измученного...

Сердце-лодку

из жизни-реки,

волоком,

ангелы-бурлаки

втягивают в облако,

рвущейся бичевой-

лучом...

Крыльям борющимся –

горячо...

Не отпускают травы зелёны –

Возлетающего с Елеона...

Голова запрокинута

по-птичьи –

Матери покинутой –

птенца

отпускающей... Из венца-

облака падает роса – величья...

Две и более тысячи

лет

падает, тычется

дождем ответ-

грусть –

Я вернусь,

Я вернусь,

Я вернусь...

 

*** Здесь отчий дым рассеян

Здесь отчий дым

рассеян. Прежний свет

разрежен блеском

нищеты... Да бед

осколки – в нише

твоего отсутствья.

 

К тебе мой, затихая,

льется крик,

чтоб я перевела

на твой язык

последний звук,

связующий

в пространствах.

 

Речь-птаха

распевается, тиха,

лишь к устью

расширяется река

забвенья твоего

во днях, во странствьях.

 

Невосполним

твоей души пробел –

чертой его

рождается предел,

где забывают

обещанья души.

 

В чересполосице

переполохов-дел

я буду помнить только –

как ты пел,

был голос смел,

и я умела – слушать...

 

*** Елеона травы спутаны

“Сей Иисус, вознесшийся от вас на небо,
приидет таким же образом,
как вы видели Его
восходящим на небо..." Книга Деяний


Елеона
травы спутаны,
но так близко
здесь до звезд,
видишь,
облаком окутанный,
встречи с небом
ждет Христос.

И пуста
земная горница -
жизнь без Бога -
страх и грусть...
Все же, с высоты
доносится -
"Я вернусь,
вернусь, вернусь...

Хлебом
плоть Моя преломится
и вином
прольется кровь,
лишь -
не разрушайте Горницы -
мы в нее
вернемся вновь.

Как Мне
рассказать подробнее -
смутны
вечности черты -
станешь ты
Моим подобием,
если Мне
поверишь ты.

Я вернусь
в таком же облике
по прошествии
времен,
Я вернусь
в таком же облаке
на зеленый
Елеон."

 

*** Смоковница

Не жди, когда переполнится

бездна летнего дня...

Я – высохшая смоковница,

испепели меня!

 

Дни мои стали ветхими,

в пропасть тропа ведет.

Видишь, высохшей веткою

раню я небосвод.

 

Знаю, лишь Ты услышишь

молитву последнего дня –

“Силою, данною свыше,

испепели меня!

 

Видишь, стою на окраине

мне отведенной земли...

Поверь мооему раскаянью,

или – испепели!"

 

*** Читая Элиота

“Ибо я не надеюсю вернуться опять...”

Т. Элиот. Пепельная Среда.

 

Для мыслей, их полёта –

сегодня низок свод...

Читаю Элиота

(подстрочный перевод).

 

Сегодня день нелепен,

но нет еще беды,

строки мерцает пепел –

из “Пепельной Среды”.

 

Церковная ограда,

молитв глухой прилив,

готовы для обряда

сухие ветки ив.

 

Костер священный слеплен,

огни в глазах дрожат,

и прошлогодний пепел

на лицах прихожан.

 

И день – почти осенний,

но выйдешь за порог,

а там – Вселенной сени

и в звездах потолок.

 

Вернуться – не надеюсь,

несется вспять строка,

я жаром не согреюсь

чужим – из далека...

 

*** Это ничего...

Это ничего,

это можно,

что я абсолютно одинока,

Вернее всего,

однажды

это испытывает каждый,

возможно,

с точки зрения Божьего Ока...

Значит, все хорошо, просто впервые,

душа напрягает себя,

а тело - выю,

веревку прощальную теребя...

Ту, что зовется вервею...

Впрочем, так уходили первые

из поэтов

жизнь прожив, не хуже,

чем ты...

Так о чем же тужим,

встав у той же черты?

Конечно, мы им не равны,

но тоже имеем право –

встать с Божеством на “Ты”

у последней черты...

Пропили, были, жили –

снимались возле Голгофы,

но, все-таки – боль вложили

в кому-то нужные строфы....

 

*** И одна ночь...

Да, ты меня прогонишь прочь

и скажешь мне, что я устала...

И мне одна осталась ночь,

чтоб я – твоей царицей стала.

 

Пусть снова стану я ничьей...

Но я сумела без подсказок –

тебе – за тысячу ночей

пересказать так много сказок.

 

Ведь для любви – нужны слова

и строк связующие ленты...

Тогда – о нас пойдет молва,

тогда – останется легенда.

 

Ведь ты не просто пригубил

вина любви – ты приголубил,

ты тысячу ночей любил...

Но вот, любовь пошла на убыль.

 

Да, ты меня прогонишь прочь –

такая странная развязка...

Но мне одна осталась ночь –

последней, самой лучшей сказки...

 

*** Приближается снежный Покров

Кажется, в эти дни всегда

усыпан листьями горизонт,

за который уходит беда –

до каких-то будущих лет...

И к Покрову распускает зонт

свой – осенний букет.

 

Рады тому, что

падает снег

первый, тающий, осторожный –

потому что

прикинуть мех –

кутая плечи в него – можно.

 

А за окном осыпается Сад,

и ты раскрываешь Книгу на том же

месте, что год, или два назад...

 

Перечитываешь главы о древе,

о ветке, где яблоко стынет...

Или преданье о юной Деве,

у которой распяли Сына,

 

(Его предали во время Ужина) –

для этого нужно

так мало слов...

 

Земля до поля страницы сужена –

приближается снежный Покров.

 

*** “Никого нет, кроме нас, уходящих в осенний Сад...”

Мы проходили двором-шкатулкой

с небесной крышей над головой,

и бесконечной казалась прогулка –

шли окраиной, ставшей – Москвой...

 

Казалось, что никого нет кроме

нас, уходящих в осенний сад...

А мы вспоминали о старом доме,

покинув его два часа назад...

 

Там вслед за рукою плыла гардина,

превращая в ночь короткую – день...

От свечи на стене вырастала картина –

вечной любви мимолетная тень.

 

В темноте тянулась мелодии лента,

потом наступала прощанья пора...

Короткое счастье – лишь просто лепта,

чтоб возводился воздушный храм –

 

без потолка, только с небом синим,

чтобы прозрачной была стена,

чтоб мы покидали его – иными,

сменяя старые имена...

 

*** “Есть у нас паутинка

шотландского старого пледа...”

О. Мандельштам

 

Беглецы, где-то пледа

найдем паутинку –

сквозь нее виден свет

от вселенной бездонной,

мы от мира уйдем –

веселы, безымянны, бездомны,

наши стихнут шаги

на безлюдных тропинках,

 

там, где наши следы –

просто пыльное бремя,

время нам не поймать –

оно шероховато,

просто, в беге его –

стрелки лишь виноваты,

разделяя весь мир –

на пространство и время,

 

пусть – на ходиках

давнею гирькою горькой

счет ведется часам,

дням, минутам, неделям –

белоснежной земли

мы с тобою разделим

ткань шершавую –

хлебную серую корку,

 

ледяная земля –

паутинкою пледа укрыта,

белоснежное поле –

последняя наша страница

не предав никого

мы уходим с тобой – разночинцы,

время впахано плугом,

и звездами небо разрыто,

 

мы укроемся пледом,

как флагом военным

в час, когда мы поймем –

время кончилось битвы

с жизнью той, где в конце

наши слиты молитвы

в песнь о нас беглецах –

это лишь неизменно...

 

*** Товий

“...Товий – это все, что во мне боится и неуверенно... А Ангел – это все

остальное...”

Нина Берберова “Курсив мой”

 

Здесь – часа четыре до рассвета...

Я пишу, об этом не спросив

никого – ведь это “мой курсив”,

чтобы вспомнить древние сюжеты.

 

Я пишу – с любовью безответной,

я тебе пишу издалека...

Наугад открытая строка

светится во тьме ветхозаветной.

 

Жизни, становящейся судьбою,

розовеет вдалеке закат –

свет строки, открытой наугад...

Жаль, что не прочли ее с тобою.

 

За тобой еще идти готова я

в даль – куда бы ты не восходил.

Может, ты – архангел Рафаил,

что спасал тогда в пустыне Товия?

 

Уводи меня в любое Царство,

ветер злой нам будет нипочем,

мы с тобою рыбу испечем,

чтоб извлечь старинное лекарство.

 

Мрак всегда быстрее света зреет,

шум времен мешает слушать тишь...

Рафаил, меня ты исцелишь,

и как бедный Товит, я прозрею...

 

*** Музыкант, ты по свету бродишь

Музыкант, ты по свету бродишь,

уходя в небеса по витой

песне-лесенке... Вдаль уводишь

в свой прозрачный город святой.

 

Я покину унылый Гаммельн,

старый домик, дымок над трубой...

Горожане бросают камни

вслед тебе – я иду за тобой.

 

Твоей музыки пр/очны сети,

каждый звук предельно высок...

Вспоминаю: Будьте как дети... –

завещал уходящий Бог.

 

Я унылый Гаммельн покину,

твоя музыка станет судьбой..

Горожане проклятья кинут

вслед тебе – я иду за тобой.

 

С неба падают звезды-ноты

на прозрачный последний лист...

И в пути твоем нет поворота,

я иду за тобой, флейтист...

 

*** В предрождественский час

Я запомню те улицы снежные,

ты забудешь ладонь мою нежную,

что была в этот час холодна,

в предрождественский час, на Таганке...

Ты забудешь меня, беглянку,

что осталась в ту ночь одна.

 

Я запомню улицы вьюжные,

ты забудешь меня, ненужную

никому, и даже тебе...

Я запомню – не может быть речи

о какой-нибудь новой встрече,

 

о какой-нибудь новой судьбе.

Я запомню дымок сигареты,

без меня она тлеет где-то,

как призыв – ее огонек.

И колечко из дыма кр/угом

обовьет другую подругу,

что летит к тебе, как мотылек.

 

Я запомню – как был короток

путь с тобой – до того поворота,

где не улица, но обрыв,

где твоя сигарета погасла,

потому что нам стало ясно –

что угас наш первый порыв...

 

*** Может быть, подходит время


Может быть, подходит время,
чтоб – проститься с пустотой
дней, событий, дел... И с теми,
кто восходит по витой

лесенке... Там – облака
сеют звездные осадки,
Кто-то там, издалека
зимние роняет взятки,

кто-то, плачущий с небес,
(может, ангел детства добрый?) –
в дни, когда нас тешит бес,
пересчитывая ребра,

иль – напоминая нам
о несбыточных напевах
дней, когда в раю Адам
получил подругу-Еву.

Что еще в пути нас ждет,
впереди – лишь проблеск краткий
слова – в тающей тетрадке,
строчки в строчку переход,

словно – к недоступной теме,
теме, может быть, святой...
Может быть, подходит время,
чтоб проститься с пустотой...

 

*** Мысль прячется иголкою в стогу

Мысль прячется иголкою в стогу

травы забвенья... Мы очнемся где-то,

когда-нибудь с тобой на берегу

реки, впадающей, быть может, в Лету

за краем света, где-нибудь в дали,

над нею облака – как корабли

плывут – их отраженья незаметны.

 

Кто знает, может, к этому моменту

увидим, что осталась ностальгия,

и жизнь – уже разбитая на ленты

дорог, когда-то пройденных с другими.

 

Мысль прячется иголкою в стогу

травы забвенья... Но не гаснет пламя

в камине, в домике на берегу

реки. В конце ее – врастает в землю камень,

 

и каждый путник, возле камня спящий,

один и тот же видит сон: когда

растет, как лестница, воздушная гряда,

он видит ангелов, с небес сходящих.

 

Мысль прячется иголкою в стогу

травы забвенья. В той пустыне белой

я тайно сон твой каждый стерегу –

сон Илии под сенью можжевела,

 

когда ты спишь – с молитвой на устах,

о том, чтобы душа вошла в пределы

тех царств, где нет душе предела

и где земной над ней не властен страх.

 

Останься – на пустынном берегу

реки забвенья,

где мысль иголкой прячется в стогу

былинок-звеньев...

 

*** “Того, что было, не вернешь... ”

О. Мандельштам

 

Того, что было, не вернешь,

за мною следом не пойдешь –

к версте березы полосатой...

 

Мелькнет мне ангел белизной,

сложивший крылья за спиной

прозрачным холмиком горбатым –

 

достигнет моего угла,

когда сойдет ночная мгла

с иного мира на иконах...

 

Как ты, передо мной на миг

он в этой комнате возник

и слился с далью заоконной.

 

Пред этой далью я склонюсь,

лучу случайному молюсь,

затерянному в снежной кроне –

 

он веток разрывает сеть,

чтоб пламенем небес согреть

еще холодные ладони.

 

И с ним придет издалека,

как он, случайная строка,

согреет снежные тетради.

 

Я ей шепчу: не уходи,

куда-нибудь меня веди,

побудь со мною, Бога ради...

 

Ведь у березовой версты

уже натянуты холсты –

куски прозрачного пространства.

 

Мы различим издалека,

как там дымятся облака –

напутствием для новых странствий...

 

*** Коломенские дали

Чтоб не скитаться по углам,

мы в снежные втянулись сети –

где дань отдавши хрусталям,

стеклянные звенели ветви,

 

по первозданным шли снегам

среди церквей, одетых в робы

метелей, заглушавших гам,

шли, затерявшись средь сугробов,

 

шли через снежные мосты,

через овраги-невидимки,

на каждом куполе кресты

над нами возносились в дымке...

 

И я ждала, когда огонь

звезды затеплится в дороге,

ждала, когда моя ладонь

в твоей руке в час этот дрогнет,

 

чтобы меня тот час унес

туда, где облака витали,

где белоснежный храм вознес

кресты – в коломенские дали,

 

где дань отдавши хрусталям,

стеклянные звенели ветви,

где мы, оставив жизни хлам,

в небесные тянулись сети...

 

 

 

*** Время ведет охоту

Видишь,

время ведет охоту...

Нам осталась

последняя сотка

той земли,

где мы – снова пехота –

неземную

берем высотку.

 

Было время –

строили замки,

суетились, играли,

мешкали,

и тайком

пробирались в дамки,

но в душе –

оставались пешками.

 

По воде

проводили вилами,

не желая –

«душу за др/уги

положить...»

Время ласточкой хилою

завершает

земные кр/уги.

 

Видишь,

время ведет охоту...

Нас – стрела его

не минует,

в этот час –

мы снова пехота –

и высотку берем

неземную...

 

*** Точку звездную нарисую
Сегодня ты не окликнул меня –
станет отрадней тетрадный листочек,
тот, на котором в конце сего дня
звезда из окна – нарисует точку.


Обрывая ночной разговор –
с тобой, который ты не услышишь...
Пусть.. Пустота – это просто простор,
взятый взаймы из небесной ниши.


Молчанье твое – не твоя вина...
Через окно в дом вливается небо,
капля заката в бокале вина,
облако – вместо воздушного хлеба,


как хорошо – потолок высок,
тот, что звезды позолотили,
жаль – с тобою воздушный кусок
хлеба небесного не преломили.


Просто – небесный велик ломоть –
ты свою не отведал долю,
долго мерцает в ночи щепоть –
для тебя оставленной соли.


Сегодня меня не окликнул ты...
Что же – я ничем не рискую,
если внутри ночной пустоты –
точку звездную нарисую.

*** Скоро, милый, уезжаю
Ветер тихо ставней хлопнет,
я ночному звуку внемлю...


Платом, связанным из хлопьев,
ранней зимнею порою,


Богородица покроет
замерзающую землю.


Ветер ветви обнажает...
Я в страну, тебе чужую,


скоро, милый, уезжаю, –
ты меня не провожаешь...


Осторожно остужу я
догорающее сердце –


вот, единственное средство,
чтобы пережить разлуку.


Не прислушивайся к стуку –
он всё тише, голубочек,
в той дали, в глуши огромной...


Сердце – просто уголочек
тот, где о тебе я помню...


*** Я строки запишу, когда начнет светать
Я строки запишу, когда начнет светать,
я слово отпущу – оно ко мне вернется,
я слово на крыло поставлю, чтоб летать
оно могло в дали, где сердце твое бьется.


Слова – из рода птиц, и каждое поёт –
о яви и о снах, о старом и о новом,
о том, что, надо мною облако плывет,
не нарушая строй безмолвия ночного.


Рассветный час мне дан, чтобы слова связать,
я слово отпущу – оно ко мне вернется...
Зачем же власть дана мне – в слове предсказать,
что тень твоя во тьме – ко мне не обернется...


Слова – из рода птиц, но им гнезда не свить,
приюта нет – полёт и с высотой свиданье,
а нам – далекий звук здесь на земле ловить,
словами облекать молитвы и рыданья.


Но по утрам слова растут сквозь птичий гам,
загадкой бытия мерцают на иконах...
Пусть слово упадет мое – к твоим ногам
и обернется вестью – веточкой зеленой...

*** В дом впускать небо
Слушать шуршанье страниц,
в дом впускать небо,
открывая окно... Птиц
кормить из рук хлебом.


Как мало осталось дел –
короткой бессонной ночкой
заполнить страницы пробел
ускользающей строчкой.


В Лету – летом летят
дни, становясь короче,
перед – небытия
бесконечною ночью.


Неисповедны пути
жизни, жизни поэта,
но лучше – летом уйти,
подбирая слова к сонету.


Строчка, встречая край
страницы становится жаркой.
Так – уходил в свой Рай
к Лауре – Петрарка...


*** Из яблока с древа жизни...
Утром медленно выжми
прозрачно-янтарный сок
из яблока с древа жизни
в хрупкий кувшин высок.


Выпьем, пока сок сладок,
древа древнюю кровь –
вместе с капелькой яда,
той, в которой – любовь.


Утром трава притихнет,
вслед умолкшим листам...
Но, когда Бог окликнет –
меня ты предашь, Адам...


Вместе Рай мы покинем,
вместе уйдем во мгле...
Стану твоей богиней
я на пустынной Земле,


той, где Рай вспоминают,
первой любви урок –
в час, когда выжимают
из яблока – грешный сок.


*** Может, время движется неправильно
В летних днях заметен запах прели,
может, время движется неправильно –
листья, не дожив, уже сгорели
навсегда в пред-августовском пламени.


Я по ним ступаю осторожно,
по березовым листам-окалинам,
в час, когда иду я по дорожке,
той, что кажется – уже недальнею...


Время, косное казалось, строит козни
от меня бежит, а не навстречу.
Жизнь переплываю, словно озеро,
но не вдоль, а, споря, поперечно...


Свет преображенья на листочках,
дрогнули дорожки, словно строфы,
высшая, быть может, в жизни точка –
та, с которой видится голгофа –


в той дали, куда вчера ушел ты...
Горизонта нитка догорает,
август пламенем прозрачно-желтым
комнату пустую озаряет.


*** Ангел-Мэри
Хладеет времени рука
на темени... бежит строка,
легко вдеваясь в луч-иголку.


Ах, ангел-Мэри, все равно
мое изранено окно
звезды полуночным осколком.


Слова сбиваются, часты,
ах Мэри, старые часы
показывают миг расплаты.


И плечи тяжестью свело,
растет невидимо крыло,
и мы, как ангелы, крылаты.


И где-то вечные гонцы
сплетают из лучей венцы
и строят нам с тобой голгофы.


Ах, ангел-Мэри, все равно,
мы пьем старинное вино
и новый смысл вливаем в строфы.


Ведь, Мэри, мы с тобой равны,
так станем же, как Бог, бедны,
и выберем хитон поплоше...


Ведь, Мэри, мы с тобой взлетим,
когда богатство раздадим -
лишь - облаков оставив ношу...

*** В подарок от меня возьмешь...
В подарок от меня
возьмешь –
кольцо, цепочку,
крест нательный,
да, без меня
ты отдохнешь,
но будешь
тосковать смертельно.


Я без тебя
пройду вдали
пустынный путь
многонедельный
по краешку
чужой земли –
но буду
тосковать смертельно.


Там –
снежные холмы окрест,
и небосвод
над ними ярок...
Спасет меня –
цепочка, крест,
кольцо –
последний твой подарок.


Но я коснусь
твоей руки –
крылом письма...
Беглянки почерк
узнаешь ты,
прочтя стихи –
скупую дань
небесной почты...


*** Девять блаженств
Нам Юный Бог перечисляет
названья девяти блаженств...
Нагорная тропа петляет,
молитвы – защищает жест.


Опасно каждое движенье –
идем по краю света-тьмы,
нас ожидает утешенье –
блаженны, плачущие мы...


Блаженны мы, когда нас гонят,
успевших – истину сказать,
и воском – плачущей в ладонях
свечи – границы слов связать.


Молитвы древние коротки,
холмы пологие вдали...
Блаженны мы, когда мы кротки,
наследуя простор земли.


Пусть будет то, что будет с нами,
блаженны – миротворцы мы,
мы станем Божьими сынами,
когда отделим свет от тьмы.


Житейскими благами ловят,
пленяют каждый день и час.
Блаженны мы, когда злословят
за то – что Образ Божий в нас.


Среди трудов и тяжких буден
горит во тьме молитвы час...
к убогим – милостивы будем,
шепча : «Господь, помилуй нас...»


По дрожи сердца путь наш узнан,
молитвы древние просты...
Блаженны мы, мы Бога узрим,
поскольку сердцем мы чисты.


По новым травам, старым листьям
идем – по краю света-тьмы...
Мы ищем правды, жаждем истин,
насытимся – блаженны мы.


Наделены тончайшим слухом,
чтоб различить Благую Весть...
Душой богаты, нищи духом –
нас Царствие Небесно есть.


Блаженства Бог перечисляет...
пологие холмы в дали,
тропа Нагорная петляет,
блаженны мы – мы соль земли...


*** День Людмилы
С тобой – я день не разделю,
а также
ночь –
ушел однажды
ты все же прочь...
Я осторожно расстелю,


я раскатаю скатерть п/о столу,
поскольку – именины праздную...
И лишь святые, да апостолы
с икон – увидят эту трапезу.


Вода – превращена в вино,
растворен/о в простор оконце,
и потому растворен/о
осеннее в бокалах солнце.


С тобой – не разделю глотка
вина или простой воды,
но оценю изгиб витка
твоей судьбы, моей беды.


Пусть – на столе стоит букет,
сухой, подаренный когда-то,
когда – здесь не был стёрт паркет,
когда еще мы чтили даты.


Пусть в комнате растет настой
сухих цветов с твоей равнины...
Ведь это – день моей святой –
княгини Чешской именины...


*** Александру М.
Я думала – тетрадь сожженная
не восстает из пепла... Полосы
растают строк... Но вдруг, твой голос
вернул стихи – преображенными.


Вернулся звук с твоих просторов,
что отражаются – Невою...
Слова кружились над Москвою,
родной не узнавая Город,


впитав граниты Петербурга,
торжественные на рассвете...
Слова вернулись, словно ветер,
узнавший даль другого круга.


Слова вернулись, словно птицы,
когда крыла коснулась вьюга,
вернулись в круг родного Юга,
пронзая белизну страницы,


чтобы тетрадь, уже сожженная,
восстала из седого пепла,
слова, что в голосе окрепли,
вошли в тетрадь – преображенными...

 

*** Ты знаешь наизусть порядок слов

Ты знаешь наизусть порядок слов
моих – ведь ты – виновник...
Рыбак-апостол, твой богат улов,
и в нем – моя душа... А я терновник
плету из строк, как венчик для чела,
и пальцы жалит слов твоих пчела.


И ты в слова вливаешь смысл, как в мех,
свое изживший, стершийся и ветхий,
но всё держащий – клич, и плач, и смех...
Так юная листва на старой ветке
(уже сказавшей небесам: “прости...” ),
в иную жизнь пытается врасти...


Рой слов, порой, сродни семейству ос –
стихи берутся приступом и боем,
сплетенье строк, как виноградных лоз
сплетенье – радует любое...
Пусть не удался жизни нам уклад,
зато стихов – обетованный Сад


растет, пронизанный насквозь
лучами, и шаги там тише,
чем на земле... В него входили врозь
и мы с тобой, но вместе вышли
за горизонт и к рубежу тех дней,
где мы не стали ближе, но родней,


чем в час далекий тот, когда возник
апрельский привкус вешнего угара,
чем две строки соседние из книг –
чуть опаленных фолиантов старых...
Ведь если их, как нас, на миг разнять,
то можно смысл навечно утерять...


*** Луч вниманья тронул спицей

Луч вниманья тронул спицей –
не виню и не корю...
Жизнь мою (твою страницу)
ты отрезал – на корню.


Выбрал мне пути простые,
одарил пустой сумой,
я слова твои святые
светлой обвела каймой.


Предо мной – дороги длинны,
уводящие в закат,
облака плывут, как льдины,
а над ними райский сад.


Птица ангелом вспорхнула
до небесной высоты,
змейка демоном скользнула
яблоки-искать-плоды.


Здесь – озера глаз сухие,
там – небесный водоем.
Одолев пути глухие,
мы с тобой вдвоем войдем
в сад, где с нами без помехи


звезды днем заговорят,
где прозрачные навеки –
наши ангелы стоят...


***  От Пречистенки до Третьяковки
(из цикла “Московские прогулки”)

От Пречистенки
до Третьяковки
шли, себя как будто
провожали...
Счастья мимолетного
подковки
там над каждой дверцею
дрожали.

 

Путь наш оказался
выясненьем
отношений –
перед той разлукой,
что была немыслима
в весенний
этот день...
Еще сплетались руки,

 

помня прошлое,
в последний узел,
разрубить который
невозможно.
Но уже шептали
где-то Музы
этот стих,
чуть слышно, осторожно.

 

Шли какой-то улицей
окольной,
той, впадающей
в другую незаметно...
И укором плыли
колокольни
в переулочке
Старомонетном.

 

Шли и выбирали
путь неблизкий,
забывая, что –
мы расставались...
Лучше б, в тупике
Староордынском
в этот день
мы навсегда остались –

 

где-то возле
старой Третьяковки,
в нитях улочек
Замоскворечья,
где над каждой дверцею
подковки
чуть звенели,
нас лишая речи.

 

Шли, казня себя,
шли до момента,
когда вдруг
чужими оказались,
и у церкви
Римского Климента,
не входя туда,
навек расстались...

 

*** Магдалиною – даль покорно...

Магдалиною – даль покорно
омывает стопы небесам –
дождь апрельский, светящийся, скорый...
Но – тебе – я хвалу воздам

на мгновенье, в словах летучих,
пусть страница уступит пядь...
Дождь прощается с тающей тучей,
часть небес роняя в тетрадь.

 

От забвенья очнется почва,
и потянутся нити-ростки...
Пусть слова – размыты, неточны,
но намечен узор строки,

 

где слова плывут облаками,
обрекая себя на риск,
пробивается звук, как пламя –
моей жизни дрожит абрис...

 

Пусть и мне воздастся сторицей
в час когда тебя озарит –
в час когда ты прочтешь страницу –
тот огонь что во мне горит...

 

*** Этой ночью

Этой ночью
твоя тишина
здесь оставит частицу –
мне хватит...
Пусть в квадрате
пустого окна –
мне мерцает
вселенной квадратик.

Свет далекий
угасшей звезды
возрождается в слове,
как пламя,
будто нет
надо мной – высоты,
будто нет
предо мной – расстояний.

 

Пусть ночная
растет тишина –
не уйти
от небесного плена...
Мне уже не уйти –
от окна,
от себя, от тебя,
от вселенной...

 

*** Последний сборщик дани...

По глади жизни провожу я вилами –
пусть всё стирается, каблук последний сточится...
Никто мне не сказал, что я – пророчица,
и только ты – назвал меня Сивиллой.

Пустыми оказались обещания,
сбылось – что я когда-то предсказала.
Не провожай меня... На тех вокзалах
нам не осталось места для прощания.

 

Ладонь свою словами осыпая,
возьми строки моей созревший колос,
а мне оставь свой уходящий голос,
для утешения – когда я засыпаю...

 

Еще возьми – последний сборщик дани –
покинутые в комнатах тетрадки,
их перечти сначала, по порядку –
там о тебе оставлены рыданья.

 

Читай, пока строка, истлев, не кончится,
чтобы – душа моя заговорила...
Никто мне не сказал, что я – Сивилла,
и только ты назвал меня – пророчицей...

 

*** Поговори со мной
“Поговори со мной о пустяках,
о вечности поговори со мной...” Георгий Иванов

 

Поговори со мной –
о чудесном,
о вечном...
Или о вздорном...
Чтобы словам моим
было тесно,
а мыслям твоим –
просторно.

 

Поговори со мной –
до рассвета,
вдоволь
наговоримся,
чтобы тянулись
нити беседы
до часа,
когда простимся.

 

Чтобы лучей
подчеркнули линии
каждую
нашу строчку,
чтоб, между
слов мы не ставили клинья –
ни запятых,
ни точек...

 

Чтобы казалось –
еще нам светит
путь над землею
Млечный,
поговори –
обо всём на свете –
о пустяках,
о вечном...

 

*** Это – ты – книгу жизни моей верстал...

Это – ты –
книгу жизни моей верстал...
где печалью
светятся кромки
тех страниц,
где ты мой путь предсказал –
тот – воздушный...
И дал котомку,
чтобы я собирала обломки
звёзд –
просто –
путь оказался Млечным...
чтобы –
бродила среди берёз,
чуть белеющих,
словно свечи,
чтобы – прошла
сквозь прозрачный дом,
предназначенный
мне для плена,
чтоб тишины
необъятный ком
рос из обломков
моей вселенной,
той, где кроме
кромок страниц,
обозначенных
линией острой,
не нашла б я в жизни
других границ,
словно в книге,
тобою свёрстанной,
где – предо мною
страницы шёлк
плыл, на пряди строк
расплетаясь...
Чтобы казалось –
ты рядом шел,
будто –
мы с тобой не расстались..

*** Над бездною нет переправы

Здесь –
травы ночные косит
изломанный серп луны,

в стране,
где меня ты бросил,
мне жизнь заменяют - сны.

Одну –
отпустил на волю,
не указав пути.

Здесь –
жизнь обернулась полем
страницы - как перейти?

Пробелов меж строками –
бездны,
и каждое слово – огонь,

и луч обжигает
звездный
неопытную ладонь,

оставленную
без опоры
твоей надежной руки...

Теперь
доберусь нескоро
я до конца строки,

где остро
изрезаны травы
серпом - обломком луны....

Над бездною –
нет переправы,
здесь жизнь заменяют - сны...

*** Готовлю к небу перелёт...

Вокруг себя
плету я кокон –
готовлю к небу
перелёт,
а надо мной
склоняет локон
тот, кто
скорлупку разобьет.

На черных досках –
буквы б’елы,
их так легко
слезами смыть...
По чьей же воле
я посмела
из нитей жизни
строки вить?

 

Как я могла
тогда решиться –
ведь слово
трудно удержать –
оно в руках, как мел
крошится,
сжигает пламенем
тетрадь.

 

Пусть строчек
гибельны изгибы,
но не остановить
руки...
Я жду – когда
в душе погибнут
последних слов
моих ростки...

 

Ведь он уже
склоняет локон –
тот, кто
скорлупку разобьет....
Вокруг себя
плету я кокон –
готовлю к небу
перелёт.

 

*** Без тебя в жизни нет событий

Без тебя
в жизни нет событий,
о тебе
стихает молва,
строк невидимых
тянутся нити,
потому что –
прозрачны слова.

Без тебя
в опустевшем доме
дверь открыта
и чист порог,
тишина такая...
Но кроме
тишины
обитает Бог.

 

Без тебя
жизнь становится тише
ведь с тобой
я не говорю,
без тебя
Бог становится ближе,
и за это –
благодарю.

 

Без тебя
другие законы,
и рукой моей
водит грусть,
без тебя
говорят иконы,
без тебя –
о тебе молюсь.

 

Без тебя
становится строже
жизнь, и мне осталось
теперь –
лунным светом
омыть порожек,
навсегда
открывая дверь...

 

*** Алфавита ожерелье

Утром
звезды догорают,
гаснут бусы на браслете –
чётки
я перебираю
и прошу
о милосердье.

Где-то рядом
ангел русый
дарит
взглядом утешенья,
я перебираю
бусы –
у него
прошу прощенья.

 

Пусть еще
не пели птицы,
и окна
темны решетки,
пусть еще
пусты страницы –
я перебираю
чётки.

 

Если
присмотреться строже,
кажется –
как будто свито
из прозрачных
букв-горошин
ожерелье
алфавита.

 

Утром
звезды догорают,
трели
птицами пролиты,
буквы
я перебираю
и из них
творю молитвы.

 

Утром
гаснут
звезды-точки,
проливают
птицы – трели,
и расбросано
по строчкам
алфавита
ожерелье...

 

*** Петербургский сон

“И строго продиктованные строчки
ложатся в белоснежную тетрадь...”
Анна Ахматова

Петербург
оживает во сне....
Силуэты дворцов
все яснее.
Тот же тополь
у Анны в окне
в час весны,
как всегда зеленеет.

 

Я вхожу
в Шереметьевский Дом,
чтобы тень не спугнуть –
осторожно...
На столе –
белой Библии том,
как всегда –
в Песне Песней заложен.

 

Словно тронули
струны времен –
половиц
затихающих скрипы...
В Петербургский
врываются сон
шелковистые
шелесты липы.

 

Приближается
времени даль,
и на миг –
строгий профиль воскреснет...
И бессмертная
темная шаль
чуть качнется
на сломанном кресле.

 

В лунном свете –
паркетная прядь,
и в окне –
дальних звезд многоточья...
Также строго
ложатся в тетрадь –
продиктованы Музою –
строчки...

 

*** Прощанья проще – вдаль летящий свет...
“И каждый совершил душою,
Как ласточка перед грозою,
Неописуемый полет...” О. Мандельштам

Прощанья проще – вдаль летящий свет...
На тропку – робкий шаг глуша,
спадает лист. Уже – ему в ответ
не ропщет одинокая душа.

 

Шаг каждый – слог, как эхо: “Вос-хо-жу...”
Сольются тени, их – не разделить,
в густой ночи – тебя не удержу,
попыткой слов – осталось пытку длить,

 

осталось – жить, не слыша, не дыша
на ладан тот – поскольку свеч не жечь,
но в каждой капле светится душа,
солёной речкой убегает речь.

 

Пусть будет вечность – облаками плыть.
“Я вос-хо-жу...” – я повторяю вслух.
Так рано на земле... Но шаг забыть
последний – трудно – эхом ранен слух.

 

Ты словно ангел, не оставил след,
но в слове робком образ удержу,
осталось – жить мне, не считая лет,
поскольку за тобой я вос-хо-жу

 

туда, где вечность облаком плывет,
туда, где ветви кажутся лозой,
туда, где каждый – совершит полёт
неописуемый, как птица – пред грозой...

 

*** Cлышишь? звук обрывается на...

Cлышишь? звук обрывается
На ноте “соль”,
рассыпается
на крупицы

словно боль,
которая нам не ясна,
но уже пора, пора торопиться,

 

потому что других
не услышишь нот
кроме этой с трудом
завершающей соло,
заполняя солёной
сыпью блокнот –
пока грифель отточен
и точкой
не сломан...

 

Черный ветер качнет,
обрывая, струну,
чтобы звук на миг
к небесам прибился.
Ты на свете этом
оставил меня одну,
чтоб на свете
том голос твой – кружился,

 

голос твой
что был сорван
когда-то на
ноте “соль” –
чтобы я собирала крупицы
звуков – соли частица
крупна,
как под нею сверкают
пустые страницы,

 

потому что слов
всегда не хватало нам...
Так давай утешаться
надеждой слабой –
если белый свет –
не делить пополам,
пусть мерцают
соли частицы – хотя бы...

 

*** Ты завтра на страницу бросишь

Ты завтра на страницу бросишь
тот взгляд, которым дорожу,
но завтра ты меня не спросишь –
о чем – сегодня я пишу...

Зачем я отнимаю пяди,
мне отведенные судьбой,
когда слова в полях тетрадей
растут, чтоб говорить с тобой.

 

Зачем – сегодня отнимаю
у жизни завтрашний сюжет,
когда она свой цвет меняет –
на “цвет трагедии” уже.

 

Сегодня трудно без опоры
словам – без взгляда твоего...
“Так мелки с жизнью наши споры...” –
но даже завтра – ничего

 

не расскажу тебе об этом,
когда, как прежде, ты войдешь
в тот дом, где будет до рассвета
лететь холодный летний дождь,

 

и так же будут виться пряди
берез, смотрящихся в окно...
Открыть бессонные тетради –
мне завтра будет не дано,

 

поскольку тянется Господне
сырое лето, вьется нить
дождя... Но мне дано сегодня
в словах – всё это – сохранить.

 

*** Герда – Каю

Как ты замерз, мой бедный Кай! –
от поцелуя Королевы...
Слагай же вечные напевы,
но слово “Вечность” – не слагай.

Твой Ангел – победил меня,
и жизнь как в зеркале – двоится,
и в каждой будущей странице
слова горят, как от огня.

 

И я лечу на крыльях бед
туда, куда лететь опасно,
но эта высота прекрасна,
и я расту душой – в ответ

 

Но злой осколок твой от слёз
растопится, вернется детство,
и мой огонь согреет сердце
твое... И куст зардеет роз...

 

Как ты замерз, мой бедный Кай!
И сердце стало, как осколок...
Слагай на льду любое слово,
но слово “Вечность” – не слагай...

 

*** Спички судьбы
“Буду делать сурово
Спички судьбы...” Велимир Хлебников
“Что любопытно тут для меня,
это логическое развитие темы спичек...” В. Набоков

Сквозь времени медленный гам –
звук голоса одинокого
влечет к “другим берегам” –
Хлебникова... Набокова...

 

Несчётно – в истории вех,
но эта стала – заклятой,
обозначая век
тот, что зовем Двадцатым.

 

Время ушло – тишины,
влилось в тесное русло –
гениев без страны,
без родины – мальчиков русских.

 

Вспыхнула на ветру
спичка, пожаром сгорела...
Я её подберу –
она никого не согрела.

 

Как оказались слаб’ы
грани жизни и мира...
Спички сгорели судьбы –
Владимира и Велимира...

 

*** Время уклоняться от объятий
“Время уклоняться от объятий...” Екклесиаст

Дождь утихает под утро,
время пришло расставаться,
как говорили мудрые –
время пришло уклоняться

нам от объятий навеки,
время, когда стали с’ухи
слова, как сбивающий вехи
ветер, вернувшись на кр’уги,

 

время вспомнить о давнем,
где не считали минуты,
время разбрасывать камни,
время стать бесприютным.

 

Дождь утихает под утро,
облако к звездам причалит,
как говорили мудрые –
время вернуться к началу.

 

Вспять возвращаются строки,
время, где стрелки сломаны,
время уходит к истоку,
где было – только слово,

 

дождь утихает под утро,
‘окон светлее распятья,
как говорили мудрые –
время уйти от объятья...

 

*** В тот день

Меня спасет святое ремесло –
сплетать из строк прозрачных вязь тугую.
В тот день с тобою мне не повезло –
любил меня, а помнил про другую.

Как подобрать к твоей душе ключи?
Тебя мои не утешают строфы...
В тот день – чертили тонкие лучи
в глазах твоих – другой, девичий профиль.

 

Меня о встрече новой – не просил...
В тот день – мы стали на земле чужими,
лишь потому, что ты произносил
подруги новой ласковое имя.

 

В тот день – меня настигнул Божий гнев,
исполнился закон суровый, древний –
ведь забывают старых королев,
когда встречают юную царевну.

 

Осталась мне – молитва горяча,
да звездный луч из потемневших о
’кон...
Быть, иль не быть... у твоего плеча
уже витает юный русый локон...

 

*** Любовь ушла за горизонт

У нас в тот день сломался зонт,
и капли н’а сердце остались
холодные... И мы расстались,
а дождь ушел за горизонт.

И ты ушел... Теперь – ничей.
Из мокрых нитей я сплетаю
те строки, что вот-вот растают
в потоке утренних лучей –

 

от них уже горит окно,
что в летний день всегда раскрыто...
Но сердце навсегда закрыто
для той любви, что нет давно.

 

Любовь ушла за горизонт,
оставив здесь прощанья слово...
Лишь потому, что нами сломан
когда-то был – спасенья зонт...

 

*** Мой двойник

На ветхих дв’ерях нет подков,
лучей натянутые струны
проявят редких облаков
полночно-пепельный рисунок.

Луны монета, как печать,
скрепляет, как старинный перстень,
стык облаков... Листвы печаль
шумит, как отголосок песни.

 

Как далеко ты, мой двойник,
Как будто нет тебя на свете...
Я за тебя веду дневник,

 

жизнь отражая в лунном свете.
Еще так незнаком язык,
и слов твоих опасны рифы...
неровных строк скрепляет стык –

 

луча мерцающего грифель.
Их не стираю я, пока
во фразе вьется ветвь березы,
вплетаясь в строчку дневника

 

растущею крупицей прозы.
Как ты далеко ты, мой двойник!
И тени по углам опасны...
Горит обугленный дневник
одною фразой: “жизнь – прекрасна...”

 

*** Ты вскидываешь руки мне на плечи

Ты вскидываешь руки мне на плечи,
твой поцелуй прикроет мне глаза,
твой Ангел в доме зажигает свечи,
чтоб о’жил Ангел мой на образа’х.

Оклад мерцает серебристым лоском,
от тишины – дыхание свело,
и на свече – от медленного воска
растет и светится прозрачное крыло.

 

Как мало нужно – чуть вина, чуть хлеба,
чтоб вещи были с нами заодно,
и чтоб вечернее входило небо
и осыпа
’ло звездами окно.

 

Как мало нужно – чтобы длился вечер,
и Ангел оживал на образах,
чтоб вскидывал ты руки мне на плечи
и поцелуем прикрывал глаза...

 

*** В ночь на Ивана Купала

В ночь на Ивана Купала
где-то цвела медуница,
лунная капля упала,
мёд отдавая страницам.

 

Тени лесные сгустились,
стало вдруг тихо на свете
в час тот, когда распустились
папортника соцветья.

 

Ангел склонился на чашей
ночи, похожей на чудо...
Мы заблудились в той чаще
и не вернулись оттуда,

 

где отцвела медуница,
и отшумел земной ветер,
где мы вложили в страницы –
папортника соцветья.

-----------------------------------

*** Вензель ангела как разгадать?

Я читать разучилась узоры –
вензель ангела как разгадать,
черновик – часть ночного простора

как в тетради суметь передать...


Словно дань, на ладонь страницы
отражением уронить –
огрубелых огней вереницы,

окрыленного голоса нить,


снег, что солью съедает пороги,
ветвь березы с замерзшим листом,
бесконечную ленту дороги,
уходящую в даль, где твой дом,


даль доступную сну иль полету,
нереальную, словно тот свет,
словно дом, где к окну-переплету
приближается твой силуэт...

 

Только это – уже за пределом
не удержит тетради ладонь...
Обжигает страницы пробелы
неугаснувшей жизни огонь...



*** Картина (К Празднику Богоявления)

Как это было бы дивно –
исполнить что ты сказал...
Вместе увидеть картину –
одну на огромный зал.


И пусть за окнами стынет
Город с домами вдали...
Мы бы зала пустыню
вместе пересекли.


Вместе вошли, как в нишу
в плоть полотна, туда,
где ноги босые лижет
нам Иордана вода.


Встали бы рядом с теми
бродягами, у реки,
и знали – подходит время,

когда простятся грехи.


Мы – этим грешникам равны...
Как на ладони видна
вся жизнь... Волна Иордана
душу омыла б до дна.

 

На нас – льняные одежды,
последний пророк Иоанн
нас крестит... Глядим с надеждой
туда, в рассветный туман,

 

где постепенно тает

дымка, где луч высок,
где сквозь туман проступает –

странником ставший ­ – Бог.

 

 

*** Но я привыкаю к тебе, тишина

Осенней порой улетели на Юг
слова и листы опустели,
качнула зима в колыбели из вьюг
клубок бессловесной метели.

 

Но я привыкаю к тебе, тишина,
ладони над пламенем грею –
ведь в доме найдется та горстка зерна,
где медленно замыслы зреют.

 

И я за тенями на стенах слежу,
они исчезают, как фразы...
Я вечности почву найду, посажу
зерно в в ту прозрачную вазу,

 

глубины которой минутам верны,
небесным часам, переходам,
где я у далекой прошу тишины
надежду на робкие всходы,

 

где луч, словно стрелка, к черте подойдет,
отмеченной просто и мудро,
где вечное слово из праха взойдет –
в пасхальное дальнее утро...



***   Медленно длинную Книгу читаю

Медленно длинную Книгу читаю,
часы молчат, означая вечность.
Прозрачных страниц уже не считаю
число  – оно бесконечно.

 

Земля вначале – пуста, безвидна,
не видно над нею звездных сетей.
И человек там – один, без свиты
летящих ангелов, спящих детей...

 

Но постепенно растут событья,
смысл обретается – ясен, глубок,
словно одной бесконечной нити
время разматывает клубок.

 

Этой нитью однажды свяжет
в точке пространства и нас с тобой,
и лоскуточек непрочной пряжи
мы назовем своею судьбой.

 

Но когда-то и мы понимаем –
будет конец, если есть исток...
Юный ангел нас поднимает
к вечной купели – под локоток...



*** Солнце, ветка тишины

Солнце, ветка тишины,
снег-иней
чист, как исчисление
блаженств.

 

Утра лепесток
спадет невинно,
как молитвы
мимолетной жест.

 

Серебристых стен
узри узоры:
крыльев, опаленных светом,
тень...

 

Утро без упрека,
иль укора –
не хочу,
чтоб продолжался день.

 

Птиц цитаты –
дар простора редкий,
день на грани:
быть, или не быть...

 

Хорошо бы так –
замерзшей веткой
отражением в окне

застыть...



*** Бессмертье – другое названье жизни

Когда земные почести-званья
исчезнут пред чистым ключом тишины,
ты скажешь: бессмертье – другое названье
жизни, которой мы лишены.

 

Где нас утешали лишь стены дома –
возле березы, склоненной к земле,
да грифель, что после слова был сломан,
да пламя, затерянное в золе,

 

да вязь разговоров на первом рассвете,
когда мы не знали еще о том,
что этот дом – наш последний... Ветер
последний – он стал сквозняком,

 

который уже разрушает зданье,
лишая защиты и тишины...
Бессмертие –это другое названье

жизни, которой мы лишены.



*** Сретение. «Ты отпущаеше ныне...»

Пусть прорастают рощицей
слова из глубин времен,
пусть в храм приходит Пророчица,
пусть служит пророк Симеон,

 

пусть возрастают в гимне
слова, обретая плоть –
«Ты отпущаеше ныне
раба Твоего, Господь...»

 

Когда-нибудь узел свяжет
последний твоя судьба,
когда-нибудь каждый скажет –
«Господь отпускает раба...»

 

Пусть на ветру полощется
молитва давних времен,
пусть вновь уходит Пророчица
в ту даль, куда шел Симеон...

 

Когда-нибудь – в ладане-дыме
церковном протянется сталь
лучей... Мы уйдем за ними
в ту, Симеонову даль...



*** По бездорожью жизни...

Дороги снежный пробор
бежит сквозь пространства прядки,
сквозь бесконечный простор
раскрытой с утра тетрадки.

 

Но пленный дух не готов –
и солнце так низко стынет –
помочь каравану слов
пройти через эту пустыню,

 

сойтись в бесконечный ряд,
чтоб без воды, без хлеба
идти – по-утру наугад,
а ночью по звездному небу,

 

плыть без руля, без ветрил –
ни деревца, ни листочка,
ни шелестенья крыл –
к далекой светящей точке,

 

без подсказки Творца,
без родины, без отчизны –
как мы – идти до конца

по бездорожью жизни...



*** Он и Она

Он открывал ей своим ключом
двери чужой квартиры...
Там солнце сшивало ранним лучом
жизни раны и дыры.

 

Луч раскачивал пустоту
комнат далеких, тайных,
он подхватывал на лету
слово ее случайное.

 

Солнечный глаз подсматривал сквозь
стекла огромной рамы,
они покидали, очнувшись, врозь
сцену любовной драмы,

 

не зная – когда вернутся сюда,
чтобы продолжить это...
Через месяц, через года –
в дом на краешке света,

 

сюда, где встречаются вместе вновь
жизнью разбитые части...
Сюда, где хочешь сказать: “любовь”,

а произносишь – “счастье”...


 

*** Сегодня понедельник – чист...

Пусть снег, подобием сольцы,
еще лежит... Но книг торцы
озарены лучами жарко.

 

Весна... В снег талый обмакну
перо и Музе намекну,
что строчки жду, как ждут подарка.

 

Сегодня понедельник – чист...
И к этой чистоте стремится
строка, упавшая на лист
в день этот – первый день седмицы.

 

Преграда зимняя окон,
чтоб не мешал ее заслон,
сегодня будет приоткрыта,

 

Чтоб Покаянный плыл Канон,
который в Церкви испокон
читают – мученика с Крита...

 

Весна... Все легче складки штор,
все больше пропускают света...
И лишь – сужается зазор
меж жизнью – будущей и этой.



*** Ворона Белая
«Я белый ворон. Я одинок...» Велимир Хлебников

Крылья окрашены цветом страницы –
страницы жизни огромной,
словно я превратилась в птицу –
в белую птицу-ворону...

 

И до меня слова твои нежные,
порою, не долетают,
я смотрю с высоты белоснежной
вниз – на черную стаю.

 

Птицы там за добычу жаркую,
друг друга забыв, воюют –
и не поют, лишь кричат и каркают...
А здесь, в небесах – пою я.

 

Рядом со мною ангел летает,
я говорю со звездами,
и не хочу возвращаться в стаю –
хищную, грязную, грозную.

 

Я послушна лишь сетке ветхой
веток тонких, укромных,
словно стала я – птицей редкой
белой, как ангел, вороной...



*** После дней безжизненных разлуки...

Вечер... Поредел простор холщовый
в этот день, несбыточный, как счастье.

 

Мы найдем с тобой приют грошовый,
чтобы вместе переждать ненастье.

 

Талым воском щель окна залепишь,
чтобы ветер в доме не скитался,

 

и свечу последнюю затеплишь,
чтобы светлым край земли остался.

 

Мне на плечи молча вскинешь руки,
молчаливо я тебе отвечу...

 

После дней безжизненных разлуки
взгляд тревожный осторожно встречу.

 

Ведь твое молчанье – тоже средство
то, которое мне сердце тронет,

 

и в ответ – твое забьется сердце,
пойманное вдруг моей ладонью...

 


*** Как линию судьбы моей – с твоей связать?

Как линию судьбы 
моей – с твоей связать?
За край земли зайдя,
строка моя прервется.

 

Я знаю, не успеть 
мне – все тебе сказать,
но эхо слов моих –
пусть над тобою вьется.

 

Как первый птичий зов,
что за окном растет,
в прозрачности ветвей
небытия ночного,

 

пусть эхо слов моих –
в твоем краю цветет,
как призрачный росток
звучания иного.

 

Не знаю, как связать
нам линии судьбы –
пусть сходятся они
вне жизни, вне закона,

 

как сходятся в строке
слова моей мольбы,
как птичьи голоса
в просторе заоконном.

 

Пока стихи растут –
ты мною не забыт,
слова тебя зовут,
окружены сияньем,

 

сквозь стены входят в дом
и в безысходный быт,
быть может, эхо слов
прервет твое молчанье.

 

Как научиться мне
словами открывать
ту дверцу в сердце том,
что мне не отзовется...

 

Как линию судьбы
моей – с твоей связать?
За край земли зайдя,
строка моя прервется.



*** «Благо-словенна!» – Весть повторится

Слух привыкает к дроби редкой
первой капели – тает снег...
Лак обволакивает ветку
влажным налётом – смена вех...

 

Белый цвет сменяется пёстрым,
чтобы ярче сияли сны...
В даль впадают талые вёрсты,
словно – предвестниками весны.

 

Верно, к апрелю распустится вербный,
над землею оттаявшей – куст...
Юная Дева услышит ­– первой –
Весть из архангельских юных уст.

 

«Благо-словенна! – Весть повторится,
станет частью бессмертной строки –
в Книге, где ты листаешь страницы –
в старом Евангелье  – От Луки...



*** Метерлинка Синяя Птица,

Разреши мне сегодня проститься
с домом тем, где над нами витала
Метерлинка Синяя Птица,
когда Книгу тебе я читала.

 

Ты просил – начинать с начала,
когда вдруг кончались страницы...
Занавеска от ветра взлетала
и витала Синяя Птица.

 

В доме том – не часто встречались,
но казался рассказ бесконечным...
На стене там часы остались,
обозначили стрелки – Вечность.

 

Эта Сказка  – не нами св’ита,
но осталось перо от Птицы –
в Книге той, навсегда раскрытой
на последней, пустой странице...



*** Памяти Виктора Луферова (1945-2010)

Он умер в первый день весны –
как быть должно в высокой драме.
Он спит. Иные видит сны...
Его мы отпевали в храме

 

на третий день. Так быть должно -
когда душа уже очнулась
и возлетела чрез окно
в простор весны, в прохладу улиц.

 

И даль, выше, в небеса,
чтобы пройти путем мытарства
в просторный Рай, где чудеса,
где вечность, названная Царством.

 

Он спит. Черты его лица
внезапно, вдруг помолодели.
Мы провожали в путь Певца -
в последний... Мы его отпели

 

в Московском храме Сорока
святых страдальцев Севастийских...
Печаль светилась, высока,
на лицах всех – родных и близких.



*** Иду Москвой...

Как на призыв забытый твой –
как в забытьи – иду Москвой,
когда высок над головой
звук предпасхальный колокольный...

 

А я не знаю как сберечь –
как тайну таящую – речь –
как путь твой строгий пересечь
моей дорогою окольной...

 

Пусть не сейчас – когда-нибудь
когда пройду твой тайный путь –
шагами постигая суть –
судьбы изгибы повороты...

 

Когда над головой плывут
колокола – когда зовут
не в наш покинутый приют –
в небес распахнутых ворота...

 

пусть не когда-нибудь-сейчас –
когда дрожит вечерний час
что отражен в пустынях глаз –
людей идущих мне навстречу...

 

когда пасхальный звук – высок –
летит в небесный потолок
и одиночество – залог
того – что я тебя  – не встречу...



*** Псалом 90-й

Помни, воин, Господь защитит,
смерть крылом тебя не коснется,
если в ладанке на груди
текст зашит –
псалом девяностый.

 

Помни, воин, мы не одни –
не погубишься злой стрелою,
тою, целящею во дни...
Не покроется жизнь твоя мглою.

 

Потому что, когда – беда,
чтоб земля не стала сожженной,
зашивают Псалом всегда
в твою ладанку – девы, жены...

 

Так ведется веков испокон –
защитит, словно ангелов латами,
грудь твою – девяностый псалом,
что всегда под кольчугой спрятан...


*** Мы уже не встретимся в Нескучном...

Мы уже не встретимся в Нескучном,
в лучшем, запорошенном Саду –
снегом, что летел с небес, из тучи...
И я знала, что с тобой иду

 

в этот день, как будто в день последний,

потому что – шел последний снег,
потому что – шли с тобой по следу
всех, кто расставался здесь навек.

 

А над нами спутанные кроны

ткали черно-белый свой узор –
призрачную сеть седым воронам,
а вдали тянулся в высь собор –

 

монастырь апостола Андрея

облачался, словно в ризы, в снег...
Шли. И ты словам моим не верил,
знал, что расстаемся мы навек,

 

разлетимся по московским клеткам –
будет сниться нам Нескучный Сад,
словно Райский, тот, в Завете Ветхом,
потому что – нет пути назад.

 

 

Избранные стихотворения 2013

Избранные стихотворения 2012

Избранные стихотворения 2010